Лилобус

Но никому не известно, где живет Том — это точно. Он давно научился не давать прямых ответов, причем так хитро, что каждому казалось, будто ему все объяснили, и свой вопрос никто не повторял. Когда Нэнси Моррис спросила, сколько он платит за квартиру, он ответил, что точную цифру назвать сложно, и это мисс Моррис вполне устроило. Руперт как-то поинтересовался, в какой части города он живет, и Том сказал, что Руперт наверняка знает, какие дома пользуются спросом. Иногда, стоя в очереди, например, за билетами в кино, он развлечения ради разглядывает людей и пытается угадать, где они живут; и Руперту, наверное, такое развлечение пришлось бы по душе, ведь он работает на рынке недвижимости. Руперт согласился и с воодушевлением принялся рассказывать, до чего порой странные запросы у людей, которые приходят к ним в контору. Он больше не спрашивал, где Том живет, и в то же время у него не создалось впечатления, что с ним обошлись невежливо и оставили вопрос без внимания.

Ди Берк сообщила, что ее брат живет во грехе.

— Просто безобразие, — сетовала она, — парням это сходит с рук, а девушкам — почему-то нет.

И вдруг у Тома спросила:

— А может, и ты живешь во грехе?

— Не знаю, — ответил он. — Не очень понимаю, что значит это слово. Нам в школе толком не объяснили. А вам?

Ди мрачно ответила, что у них школе объясняли непрестанно, и так их этим замучили, что в конце концов сил грешить просто не осталось — наверное, они этого и добивались. Но выяснить как Том живет ей, тем не менее, не удалось. В Ратдуне его называли белой вороной Фицджеральдов — он один не влился в семейное дело, отказался строить империю и занялся в Дублине какими-то художествами. Но если имя его всплывало в беседе каких бы то ни было трех человек, то выяснялось, что относительно того, кем он работает, у них три различных версии. В маленьком городке всегда будут сплетничать, думал Том, это неизбежно — отсюда и выдумки. И при этом у Ди есть мужчина, у Руперта приятель, у Кева карточные долги, или что там его гложет, а дома никому ничего неизвестно, в том числе и про жизнь Тома. В Ратдуне лишь один человек знает, как Том живет и почему: его мама.

Но никому бы это и в голову не пришло. Мама ахала и охала, глядя на его одежду, и тяжко вздыхала, взирая на автобус — она сокрушалась искренне. Ей на самом деле хотелось бы, чтобы ее сын водил приличную, не внушающую подозрений машину и одевался поскромней, выбирая приятные неброские цвета, как остальные ее сыновья, которые носили серые штаны и коричневые куртки, а на воскресную мессу облачались в пиджаки, белые рубашки и тесные галстуки. Когда отец ругал все подрастающее поколение вообще и «молодого человека» в частности, мама тоже мягко его упрекала. Если бы кто-то незнакомый наблюдал за ними, то наверняка решил бы, что она соглашается с мужем. Кто бы мог подумать, что Том — ее спаситель?

Пег Фитджеральд и в пятьдесят два года можно было назвать красавицей. Она всегда следила за собой — ни единый волосок не выбивался из прически; она носила вязаные костюмы сиреневого или темно-зеленого цвета и какую-нибудь подходящую брошь, летом переходила на более легкие льняные юбки и блузки тех же самых тонов, и за много лет почти совсем не изменилась. Три раза в год в большом городе она делала химзавивку и раз в неделю по пятницам укладывалась в парикмахерской у Шейлы О’Райли, племянницы приходского священника. В Ратдуне бизнес Шейлы большой прибыли не давал, но ее, похоже, это не беспокоило. Она всегда была жизнерадостной, и если стричься никто не желал, занималась вязанием, обеспечивая себе скромный приработок. Она часто приговаривала: побольше бы таких клиентов, как миссис Фицджеральд, которая каждый раз просит делать одну и ту же укладку.

Каждый день миссис Фицджеральд работала в магазине. Сувенирная лавка была ее детищем, и доход приносила немалый. Всякий раз, когда поблизости останавливался экскурсионный автобус, в мастерской Фицджеральдов звенел кассовый аппарат. Там продавались шали, рулоны твида, глиняные изделия — широкий ассортимент на любой вкус. Здесь весь Ратдун покупал друг для друга подарки. Пег не сразу убедила семью, что идея удачная, но теперь к ней относились с большим уважением. Она также была уверена, что в деле должны участвовать только члены семьи. Разумеется, когда мальчики женятся, жены будут работать вместе с ними. Одна потенциальная невестка даже разорвала помолвку, возмутившись тем, что ей придется уволиться из банка, а неоплачиваемая работа в магазине — это единственное, что ей сулил брачный контракт. По мнению Тома, девушка проявила характер, но остальные члены семьи, включая горе-жениха, дружно постановили: если она такая строптивая, то скатертью дорога.

Том давно заявил, что работать в магазине не будет; ссор никаких не последовало, ответом ему было только молчаливое презрение. Он разумно рассудил, что для трех его братьев и двух сестер будет лучше, если они сразу усвоят, что не стоит возлагать на него надежд, и что планы на будущее следует строить, не рассчитывая на него. Он так решил еще в школе. Но в дестве все о чем-то мечтают — стать машинистом, например, — и тогда его слова всерьез никто не воспринял. А он хотел уехать в Дублин и пожить в городе. Просто пожить, если не найдется занятие по душе, можно и не работать; а потом отправиться в Америку, в Париж или Грецию. Если уметь обходиться без излишеств — без уютного дома, большого количества вещей и обильной пищи, то денег много не потребуется. Всем казалось, что он передумает.

В аттестате у него было много высоких отметок — куда больше, чем у братьев, которые метили в акулы бизнеса и мечтали освоить рынок в других городах, открыть новые филиалы, и воплощая идею мамы, казавшуюся когда-то смешной, распространить сеть сувенирных лавок по всей Западной Ирландии. Учителя, обучавшие всех Фицджеральдов, сочли, что Том из них самый способный, но в свои восемнадцать лет он проявил редкую твердость характера. Он получил документ об образовании, а теперь, разрешите, будет жить так, как сочтет нужным. Отец нехотя предложил оплатить учебу в университете, но Том поблагодарил его от всей души и решительно отказался. Он желал лишь одного: чтобы его оставили в покое. Он не свяжется с дурной компанией, и, если родители не против, будет часто приезжать в гости, так что они сами смогут удостовериться, что с ним все в порядке. Станет ездить автостопом. Будет получать пособие, и само собой, ничего позорного в этом нет. Кто его увидит в Дублине, помилуйте, кто про это узнает? Разумеется, это честно — в наше время люди так и живут: богатые платят налоги, чтобы те, кто победней, не остались без куска хлеба и без крыши над головой. Теперь никто не валяется на улицах, умирая от голода, и люди не переступают через них, с сожалением замечая, что, увы, кто-то не потрудился найти работу и заработать себе на жизнь. Нет, он не намерен вечно жить за счет государства. И очень благодарен, разумеется, за предложение вступить в семейное дело, но мы живем только раз, и на свою жизнь у него свои планы.

И ведь как удачно, что он так решил. Что было бы, не окажись он рядом?

В Дублине, как выяснилось, запросто можно прожить и без больших денег. На какое-то время его приютили юные супруги, ему было где спать и что есть — с ним делились, хотя сами порой ели не досыта. По вечерам он занимался с их детьми, двумя смышлеными мальчиками — повторял с ними пройденное в школе и помогал делать уроки. Но это ему не нравилось: лучше бы они поиграли на улице, думал он. Том пытался убедить молодых родителей, что не надо тревожиться, что дети знают уже достаточно и ни к чему забивать им голову лишней информацией. Этого они взять в толк не могли. Разве не самое главное — заложить основы? И это даст им преимущество перед сверстниками. Но мальчикам всего только девять и десять лет, пройдут еще долгие годы, прежде чем им придется бороться за места, баллы и должности. Нет, бледными мамой и папой никто в детстве не занимался, от того они не преуспели; они не допустят, чтобы та же судьба постигла их детей. Они распрощались по-доброму. Он нанялся к одной старушке садовником, и без ее ведома ночевал у нее в саду, в сарае. Она об этом так и не проведала, и в конце концов, никто не проведал, потому что свою печку и походную кровать он увез задолго до похорон.

Том поработал вышибалой в ночном клубе. Он худощав и по виду не очень-то похож на вышибалу, но что-то у него было во взгляде, что возмещало недостаток мускулатуры. Его босс, один из самых крутых воротил Дублина, уговаривал его остаться, даже обещал повысить, однако, Том чувствовал, что такая жизнь не для него. Он снова уволился, не испортив отношений, но перед уходом поинтересовался у крутого босса, какое в нем самое ценное качество. Босс сказал, что, поскольку он его бросает, то ничего объяснять не обязан, но так уж и быть: у Тома во взгляде читается, что с ним шутки плохи — все понимают, что лучше не связываться. Том запомнил эту характеристику — так же, как запомнил слова старушки, которая сочла его очень обаятельным садовником, и слова девятилетнего паренька о том, что с ним латынь учить куда интересней, чем в школе, потому что казалось, что ты не язык учишь, а разгадываешь головоломку. Но все эти рекомендации были исключительно устными. Новую работу приходилось искать, полагаясь только на личные качества и усердие, каждый раз начиная с нуля.

Как-то все лето он провел в Греции — работал водителем мини-автобуса, очень похожего на теперешний его фургон; колесил по горным дорогам, доставляя отдыхающих из аэропорта в отель и обратно. Еще одно лето он провел в Америке, устроившись вожатым в детском лагере — под его началом были семьдесят беспокойных подростков, которым не терпелось уехать домой. Как-то всю зиму он прожил в Амстердаме, подрабатывая продавцом в сувенирной лавке. Три месяца развлекался в Лондоне, участвуя в акциях по изучению спроса — подходил с анкетой к людям на улицах, задавал разные вопросы. Потом были еще три месяца в Лондоне, куда менее веселые: он работал уборщиком в больнице и приходил в ужас от того, что там видел; с тех пор он проникся большим уважением к медсестрам. Пару раз чуть не проговорился об этом Силии, но все-таки решил о прежних работах никому не рассказывать — это породит вопросы, а на вопросы придется отвечать.

Перекати-полем Том себя не считал, хотя вот уже девять лет после окончания школы нигде надолго не задерживался. Но все равно, ничего бы менять он не стал; не жалел и о тех тревожных днях в больнице, когда возил стариков в инвалидных креслах сквозь многоязычную толпу — там были врачи и пациенты всех национальностей на свете. Зато теперь он может приглядывать за Фил, ведь ему не надо уходить с работы и менять устоявшийся образ жизни.

По всеобщему мнению, Фил была самым славным ребенком в семье. Все так же единодушно считали, что Том из них самый чудной и поладить с ним крайне трудно. У них с Фил самая маленькая разница в возрасте: она старше почти ровно на год. Все шесть Фицджеральдов родились в течение семи лет, а потом юная Пег перестала каждый год производить на свет ребенка. Глядя на детские фотографии, Том думал, что они скорей похожи на группу детского сада, чем на родных братьев и сестер. Но мама говорила: хорошо, что быстро отмучилась. Сначала казалось, что дети неуправляемы — а потом вдруг все сразу выросли. Как бы там ни было, Фил всегда оставалась его лучшим другом и поддерживала его, когда в возрасте шестнадцати и семнадцати лет он вел баталии за право не участвовать в семейном деле. Она тогда жила в большом городе в семнадцати милях от Ратдуна и училась на платных секретарских курсах, поскольку было решено, что ей лучше работать не за прилавком, а в офисе. Но на выходные она приезжала домой и заступалась за Тома. У Фил большое круглое лицо, с которого не сходит широкая улыбка. Он вспомнил, как давным-давно она танцевала с Редом Кеннеди, и ей потом прочли целую лекцию о том, что Кеннеди, конечно, приличная семья, очень хорошая, но следует метить повыше. Фил с негодованием заявила, что не собирается замуж за Реда и вообще пока замуж не хочет, они просто потанцевали — но в ответ все только головами качали.