Лилобус

— Мы тебя любим… очень любим. Ты очень дорога всем нам, Фил. — И в растерянности отнимала руку. Психиатры ей сказали, что было бы не лишним подчеркнуть эту фразу, и она ее повторяла, будто вызубрила наизусть. Открыто выражать свои чувства, обниматься или целоваться у них в семье не принято было. Маме нужно было сделать над собой усилие, чтобы взять Фил за руку и сказать эти слова, а Фил изумленно их выслушивала, после чего смотрела, как мама берет в руки перчатки и сумочку и уходит.

Том навещал сестру каждый будний день, и звонил ей по субботам и воскресеньям. Мама говорила, что и сама позвонила бы, только рассказывать нечего; но Том находил темы для бесед. Все-таки он знал ее лучше: они часто виделись, и он представлял, что будет ей интересно. У него не возникало ощущения, что он общается с тем, кто болен и слаб, и кого нужно поберечь; если ему не удавалось придти или позвонить, не пускаясь в пространные извинения, он ограничивался парой слов. Он не вел себя так, будто без его заботы она пропадет, и обращался с ней как с полноценным, здоровым человеком.

Они часто вспоминали детство. Том считал, что детство у них было вполне счастливое, и его омрачали только бесконечные разговоры о бизнесе, чрезмерная скрытность и стремление все утаить от соседей. У Фил остались другие воспоминания: ей казалось, что в доме всегда царил смех, что они всей семьей собирались за столом, хотя по мнению Тома, такого быть не могло — то мама, то папа отлучались в магазин. Фил вспоминала, что они часто ездили к морю, устраивали пикники; Том, положа руку на сердце, мог вспомнить только один такой случай. Фил рассказывала, как они загадывали загадки и играли в прятки под названием «сардинки»: надо было найти водящего и спрятаться рядом с ним, и всем становилось тесно, как сардинкам в банке; Тому казалось, что это бывало только на вечеринках. Но они не ссорились из-за того, что помнили детство по-разному; они обсуждали его как старый фильм, который видели очень давно, и в памяти остались только отдельные эпизоды.

Говорили они и на тему отношений между полами. Том не изумился, услышав, что она еще девушка, а она без удивления узнала, что он уже не девственник. Сидя в общей комнате или в саду, они говорили запросто, не боясь осуждения — порой часами напролет, а иной раз совсем недолго, когда Фил была молчаливой и погруженной в себя, или когда Том торопился на работу. Он подрабатывал в демонстрационном зале, где проводились аукционы — помогал переносить мебель, прикреплять к лотам номера, заносить их в каталог. Он подумывал, не подыскать ли что-то еще, но график работы его устраивал, и больница находится неподалеку — можно чаще навещать Фил. Одна из пациенток поинтересовалась: Том, наверное, ее парень? Фил невесело рассмеялась и сказала, что у нее нет никакого парня. Девушка пожала плечами и заметила, что ей повезло: от них одни только неприятности. Она и на мгновение не помыслила, что Фил не удавалось найти себе парня. Фил от этого воспряла духом. Она спросила Тома, какие девушки ему нравятся, и он ответил: необычные — не такие, кто мечтает когда-нибудь свить гнездо и окольцевать мужчину. Было время, он встречался с одной милой девушкой, но увы, какой-то зануда предложил ей все то, к чему она стремилась — стабильность и статус, — и она прямо заявила Тому, что намерена все это принять. Фил была полна сочувствия.

— Ты ничего нам о ней не рассказывал, — заметила она.

— Ну и что? Ты сама не говорила, что положила глаз на Билли Бернса, даром что парень женат, — сказал он со смехом.

— Признание получено под давлением, — рассмеялась она в ответ. «Как долго все это тянется, — подумал Том. — Ей уже пора выздоравливать».

Он не раз беседовал с психиатром, и все время с огорчением узнавал, что к Фил по-прежнему не вернулась радость жизни, уверенность в себе и в собственной незаменимости. Врачи в один голос благодарили Тома за неоценимую помощь — не только за то, что он навещает сестру: он являлся той ниточкой, которая связывала ее с Ратдуном. Она не возражала против его поездок домой на выходные. На самом деле, она была даже рада, потому что это сближало ее с семьей: Том привозил последние новости, и что еще лучше, бодрые письма от мамы.

Каждый раз в субботу утром он заставлял маму написать ей письмо. Все время, пока она писала, он сидел с ней рядом, и следил, чтобы она не отвлекалась, не желая слышать никаких отговорок — вроде той, будто рассказывать не о чем.

— Как ты думаешь, почему я просиживаю с тобой каждое субботнее утро? — кричал он. — Потому я считаю, что это важно. Ей надо знать, что мы ее любим, что она тут незаменима. Если она этого не почувствует, то просто не сможет вернуться.

— Ну разумеется, она незаменима; конечно, мы хотим, чтобы она вернулась. Бога ради, Том, не надо делать из этого трагедию.

— А это по-твоему что? Фил в больнице — именно по той причине, что мы не можем ей объяснить, как она нам нужна.

— Мы с твоим отцом считаем, что это полная чушь. Ей всю жизнь только одно и внушали: что она тут нужна, что все ее уважают. В офисе в ней просто души не чаяли. Она такая веселая, всех знает по имени — да там вокруг нее все вертелось.

— Напиши. Напиши ей об этом в письме, — требовал он.

— Но это глупо. Будто здесь ее вовсе нет. Она поймет, что я притворяюсь.

— Но минуту назад ты, кажется, говорила всерьез.

— Разумеется, всерьез, но об этом вслух не говорят, и не пишут.

— Тебя нет рядом с ней, ты не можешь ей это сказать — значит, придется написать. Ты не желаешь, чтобы ее перевели в больницу в семнадцати милях от дома, где ты могла бы навещать ее каждый день — значит, придется написать. Иначе откуда она узнает, и как вообще поймет, что она тут нужна?

— Разве я не желаю, чтобы она была ближе к дому? Так для нее самой лучше — зачем людям знать, зачем сор выносить? — Как часто он слышал эти слова. Может, он всю жизнь будет их слышать, и Фил никогда не поправится…

В самый разгар очередной субботней баталии к ним зашла Силия Райан. Он удивился, но испытал какое-то облегчение. Сегодня мама была на редкость упрямой. Утром она отговорилась тем, что у нее дела в магазине, и лишь когда он принес ей чашку кофе и блокнот, она послушалась. Сегодня в очередной раз ее охватил приступ убежденности в том, что «Фил должна взять себя в руки». Тому на мгновение очень захотелось обратиться к Силии, как к специалисту, с просьбой растолковать маме, что такое анорексия и булимия, сообщив между прочим, что Фил находится в психиатрической лечебнице по причине второй из вышеназванных болезней. Узнай дочь миссис Райан, как опозорилась их семья, мама, наверное, в обморок упадет. Искушение длилось лишь краткий миг.

Силия, как ни странно, попросила у него магнитофон и чистую кассету. Хотела что-то записать. Казалось, она чем-то взволнована. Она не сказала, зачем нужен магнитофон, но он сам людям редко давал отчет, так что не мог ее в этом винить. Она обещала, что вернет на обратном пути.

— Бедняжка, ей с матерью так тяжело, — заметила миссис Фицджеральд.

Том кивнул. Он подумал, что и ему с мамой непросто, но сообщать об этом не стремился; он хотел одного: получить от нее письмо, которое отдаст в понедельник Фил.

— Ладно, она выйдет за Барта Кеннеди, и дело в шляпе.

— За Барта Кеннеди? Глупости. Никто за него не выйдет. Барт Кеннеди не из тех, кто женится. — Миссис Фицджеральд была совершенно уверена.

— Ты считаешь, что Барт голубой? Да ну, чушь какая.

— Нет, я вовсе ничего такого не имела ввиду. Просто он не из тех, кто женится. Неужели не заметно? Может, мужчины не замечают, а женщины всегда чувствуют. Ред Кеннеди — тот женится, я так думаю, и года не пройдет. Говорят, он ухаживает за одной девушкой. Но Барт — ни за что.