Лилобус

Таких, как Фил, в Ратдуне звали «славными девушками». Миссис Фицджеральд твердила, что она похудеет, всему свое время. Разве Анна, старшенькая, не была в детстве толстушкой? Миссис Фицджеральд была уверена, что существует некий неписаный закон, который гласит: если девушка хочет найти себе мужа и завести семью, она должна стать худенькой и привлекательной. Так устроен свет. Но с Фил природа такого чуда не сотворила: она осталась пухлой и круглолицей, и ей не были даны впалые щеки и стройная талия, которые, по общему мнению, сыграли важную роль, когда ее сестра Анна увлекла Доминика — очень подходящего юношу, чья семья производит твидовую ткань, — и вышла за него замуж.

Тому не казалось, что его сестра слишком полная; он часто сообщал ей об этом, когда бывал дома на выходных. Говорил, что она, наверное, с ума сошла, если считает себя толстой и думает, что поэтому у нее нет друзей.

— А кто тогда мои друзья? Назови! — со слезами просила она.

Тому нечего было возразить, но ведь он из друзей семьи никого и не знает, помилуйте, он дома почти не бывает. У нее должны быть друзья. Нет, настаивала она, нету. Тогда он из лучших побуждений предложил ей отправиться на отдых для одиночек. Все участники группы едут сами по себе, ни одной влюбленной пары в начале поездки, но есть надежда, что их немало будет в конце. Фил прочитала брошюру и решила, что поедет.

— Только никому не говори, что это тур для одиночек, — советовала мама. — А то тебя будут жалеть. Говори просто: еду отдыхать в Испанию.

Том так и не выяснил, что же именно произошло, но затея не удалась. Фил сказала, что Испания ей понравилась, погода была хорошая, и все. Потом, много времени спустя, он узнал, что все девушки кроме Фил загорали топлесс, и почти все в их туристической группе вступали в тесный физический контакт с одним и более участниками группы — опять-таки, все кроме Фил, — и никто ни с кем и не думал знакомиться, приглашать на танцы и разговаривать, чтобы получше узнать друг друга. Видимо, в поездку отправились люди куда смелей тех, кто приходит обычно на вечера знакомств, и смелость означала готовность оказаться в постели с совершенно посторонним человеком.

Но тогда Том ничего об этом не знал. Фил вернулась притихшая и молчаливая. Вскоре он заметил, что она немного похудела, но вслух не сказал ничего, потому что сам твердил, что вес — это ерунда; начни он восхищаться теперь, она бы решила, что он ее просто жалел. Фил перестала ходить на танцы и больше не ездила с подругами к морю. Впрочем, тогда на все это он внимания не обратил и вспомнил только потом.

Вместе с толпой народа Фил отправилась в Дублин за покупками. Испытание было суровое: поезд уходил в девять утра, в полдень прибывал в Дублин, и в шесть вечера приходилось ехать обратно. Так что все пускались в пробежку по магазинам, а потом, обхватив пухлые пакеты, добирались до вагона и, не чуя под собой ног, падали в кресло, чтобы к вечеру оказаться дома. Всякий раз, решаясь на подобный марафон, Фил звонила Тому, и он ждал ее на станции в своем мини-фургоне, который в ту пору был грязно-бежевым.

Она выглядела очень бледной, и сказала, что в поезде у нее жутко разболелся живот, как будто ножом режут, она плакала и едва не кричала, так что попутчики в один голос советовали ехать в больницу. Том задумался, стоит ли везти ее к врачу — и тут она снова согнулась и застонала. Сомнений не оставалось. Он повез ее в больницу — молча и решительно. Добился того, чтобы ее, как пациента скорой помощи, приняли без очереди. От имени родственников подписал разрешение на операцию по удалению аппендикса; сидел у кровати, когда она проснулась, сообщил, что все прошло хорошо, худшее позади, теперь надо только отдыхать и восстанавливать силы. На следующий день приехала мама, привезла Фил сумку с вещами. Она твердила, что все будет хорошо, вздыхала и говорила: слава Богу, какая удача, что Том оказался рядом; передала от всех приветы, коробки конфет и лавандовую воду.

Тому казалось, что она поправляется, и что силы возвращаются к ней довольно быстро, и он был очень обеспокоен, когда одна из медсестер обратилась к нему с просьбой поговорить о Фил с глазу на глаз. Она обо всем уже сообщила, кому следует, а именно, хирургу, который делал операцию, и главному врачу; но, может, следует обратиться и к семейному врачу?

Он встревожился. В ее голосе звучало осуждение, будто бедняжка Фил что-то украла и ее поймали с поличным. Что стряслось? Медсестра заметила, что она подолгу не выходит из туалета, и спросила, нет ли у нее запоров или поноса. Фил ответила, что все в порядке, но в туалете по-прежнему проводила много времени, и медсестра решила подслушать за дверью. Том ощутил, как колотится его сердце: что такое ужасное ему сообщат?

Так она и думала. Тошнит. В день раза два или три.

— Почему? — вскричал Том, не понимая, чем возмущена медсестра. Почему об этом ему не сказал врач?

— Она сама у себя вызывает рвоту, — объяснила медсестра. — Ест шоколад, пирожные, печенья, бананы, хлеб с маслом. Там столько пустых пакетов и коробок, вы бы видели. А потом — два пальца в рот.

— Но с какой такой стати?

— Это называется «булимия». Вроде анорексии— знаете, такая болезнь, когда человек способен заморить себя голодом. Напиваются, объедаются, а потом вызывают у себя рвоту, чтобы очистить желудок.

— И Фил так делает?

— Да, уже давно.

— И от этого аппендицит?

— Нет, вовсе нет, аппендицит тут вообще не при чем. Но в каком-то смысле, наверное, вам повезло: теперь, по крайней мере, вы знаете, и родные узнают, и все помогут ей справиться с заболеванием.

— А нельзя просто запретить? Разве нельзя объяснить… это так гадко, так глупо.

— Что вы, это бесполезно. Вам в лечебнице так и скажут.

— В какой лечебнице?

— В психиатрической. Понимаете, это нервное заболевание, совсем не наш профиль.

Медсестра выразилась не очень точно: отчасти все-таки это был их профиль, потому что Фил перевели в психиатрическое отделение той же самой больницы, и, помимо курса психотерапии и занятий в группах, лечение назначили в том числе и лекарственное. Поначалу она испытала огромное облегчение, узнав, что многие поступают так же. Она думала, что больше никто в целом мире этого не делает, и у нее словно гора с плеч свалилась. Она не ощущала вины из-за того, что вызывала у себя рвоту. Она говорила, что это проще простого: надо знать, куда нажать пальцем в горле — и это происходит само собой. Но за то, что объедалась, ей было очень стыдно. И особенно за то, что ела в туалете. А почему так поступала, она объяснить вовсе не могла. Врачи сказали Тому, что рецидивы, несомненно, будут случаться еще не раз, пройдет какое-то время, прежде чем она вылечится, вернется в реальный мир и примет себя такой, какая она есть. В подобных ситуациях решающее значение имеет поддержка семьи. Если Фил увидит, как родные ей дорожат, ее самооценка повысится. Семья — да, конечно. Но Боже мой, семья Фицджеральдов. И в такое время.

Бедняжка Фил заболела некстати, мрачно подумал Том, — более неудачного момента и придумать нельзя. Газеты как раз трубили о налете на почтовое отделение в Корке, и все знали об их родственнике Тедди Фицджеральде, который когда-то у них работал, и которому вынесли обвинительный приговор. Это был тяжкий крест. И его усугубила неверность Доминика, очень подходящего юноши, супруга Анны, старшей дочери. О том, что он ей изменяет, слухи ходили давно; потом появился ребенок, и Доминик весьма неохотно признал себя отцом — несмотря на то, что родила его отнюдь не жена, а одна цыганка, жившая по соседству — по мнению миссис Фицджеральд, хуже бродячих цыган могут быть только оседлые, и большего позора не случалось во всей Ирландии. К этому прибавлялись еще кое-какие мелкие неприятности, которые усиливали царившее в семействе чувство тревоги. Не хватало только известий о том, что их родная дочь и сестра проходит курс психотерапии и нуждается в поддержке.

Миссис Фицджеральд высказалась предельно ясно: о Фил разговоров не будет, и точка. Фил сделали операцию, она поправляется, гостит у друзей, скоро вернется. Пока что они наймут новую секретаршу. Миссис Фицджеральд раз в месяц будет навещать ее в больнице — если это, как говорят, необходимо; Том будет навещать, когда сможет, и хватит об этом. Никаких возражений, у них и так довольно проблем. А если все узнают, что она лежала в психушке, как Фил найдет себе мужа? Тут даже спорить не о чем.

Том был уверен, что, говоря о поддержке семьи, врачи вовсе не имели ввиду, что надо скрытничать, внушая Фил еще большее чувство стыда. Он был убежден, что мамины посещения раз в месяц были для сестры худшим из лекарств: никто ничего ведать не ведает, уверяла она, всем благополучно пустили пыль в глаза, наплели с три короба — а Фил оцепенело слушала и просила прощения за то, что причинила столько беспокойства. Иногда мама неловко брала дочь за руку.