Лимитерия

— Пряник, выйди, пожалуйста.

— Элли, п-прошу, не…

— Просто оставь нас, — холодно попросила эрийка. — Убивать его не буду, обещаю.

Пряник грустно посмотрел на Элли, потом на Хога, после чего покинул комнату.

И вот они остались наедине, обволакиваемые давящей тишиной. Но давила она, в основном, на Лимита, прекрасно понимающего, что сейчас начнётся. Он не поднял головы. Не мог встречаться глазами с той, которой наговорил кучу гадостей и плюнул в душу. Это не банальный страх получить по голове за содеянное. Только раскаяние и смирение.

— Я слушаю.

— Мне… нечего тебе сказать, — тихо промолвил Хог.

— А-а, — протянула Элли. — Сказать нечего.

Голова Лимита тотчас мотнулась в сторону. Щека заполыхала болью от хлёсткой пощёчины. Сила удара не была запредельной, но в уголках глаз невольно слёзы показались. В голове возник бардак из мыслей.

— А ты попытайся со мной поговорить, дорогуша, — говорила Элли с лёгким шипением в голосе, чуть наклоняясь к Хогу. — Нам ведь друг другу есть, что сказать, не так ли?

Волонтёр продолжал молчать.

— Ну же, лимитер, говори. Я ужасно хочу тебя послушать.

И снова голова парня мотается, только пощёчина прилетает с другой стороны. Пылали теперь обе щёки.

— Разговаривай со мной, твою мать!

Снова удар.

— Где же твоя смелость, грёбаный урод? Куда вдруг пропал отчаянный наглец, фонтанирующий насмешками? Я целую неделю тут сидела и ждала, когда ты, паршивец, глаза откроешь. Отплати мне за моё потраченное время!

И опять бьёт.

— Ты неблагодарная паскуда! Вытираешь о чужую доброту свои грязные ноги, мнишь себя истово правильным и совершенно не считаешься с чувствами других! Ты… не-ет, ты не просто кусок дерьма — ты хуже! Натуральный лицемер, удовольствие от того, что другим больно, получающий! Тебе же это нравится, я права?

Первая пощёчина. Вторая. Третья. С каждым разом Элли била сильнее. Щёки Хога были ужасно красны.

— Это был первый и последний раз, когда я пошла тебе навстречу. Мне следовало предвидеть подобное с твоей стороны. Какая же я дура, что смилостивилась над тобой. Пожалела бедняжку, вошла в его положение — а чем в итоге всё закончилось? Скажи мне, чёрт подери, чем? — закричала Элли. — Так ты отплачиваешь за понимание, пытаясь себя угробить? Или ты настолько ущербный, раз жизнь свою ни во что не ставишь? Отвечай мне, гад! Отвечай!!!

Удар. Ещё удар. Ещё и ещё. Лимит уже не чувствовал собственных щёк. Они слишком сильно опухли от хлёстких пощёчин.

— Говори со мной, лимитер! Скажи хоть что-то! Не смей молчать, гр-р! Ты… Ты… хнык… Т-ты…!

Элли занесла ладонь для очередного удара — и остановилась.

— Какой же ты… хнык… п-придурок…!

Способна ли Элли плакать? Хог не знал — до сего момента. Сейчас, крепко обнятый за шею и прижатый лицом к груди, он слышал её прерывистое дыхание вперемешку со шмыгающим носом. Слышал, как она плачет, говоря тихо разное, но уже не оскорбительное. Ощущал её правую ладонь на своей голове, которая не била его, а гладила.

Хог всегда над Элли потешался. Дескать, бесчувственная, циничная, высокомерная, на чувства других плюющая. Но… чем был лучше он, предоставив ей возможность показать истинную себя таким вот способом? Каково было эрийке, когда она, найдя бесцельно плывущий по морю корабль, увидела свою команду в полуживом состоянии? Какой ужас пережила девушка, полагая, что потеряла сразу всех? Когда не знала, кого первым спасать: Хога, Эса, Юлю, Орфея. Чудо ли то, что волонтёры выжили и на кордон вернулись в полном составе? Конечно. С подобных миссий возвращаются отнюдь немногие.

Хог не считал себя частью команды «Серп» — но считала ли так Элли, в пылу злобы брякнув про его ненужность? Ежели да — тогда почему сейчас Эрия плачет, крепко обнимает, по голове гладит и сокрушается над ним? Почему вместо того, чтобы целую неделю заниматься своими делами, находилась подле него всё время? Почему взывала к нему с мольбами не умирать, когда он впадал в горячку и начинал бредить?

Хогу стало невыносимо от осознания своей недальновидности. Ком к горлу подступил в разы сильнее, нежели ранее, и губы задрожали от нахлынувших на него чувств. Он вытянул руки и обнял Элли сам, тоже крепко к себе её прижимая.

Лимит ошибался на её счёт. Очень и очень сильно.

— Прости меня, кэп… если сможешь, — тихо прошептал Хог.

— Почему… хнык… почему сразу мне не позвонили? Почему ничего не рассказали? Почему до последнего тянули? Идиоты! Особенно ты! Ненавижу тебя, хнык… Ненавижу!

— Прости…

— Не отделаешься ты от меня одним извинением. Этого мало. Ужасно мало. Ты… хнык… ты наказан, Хог Лимит. Будешь ишачить, как вол. Не выпущу тебя с кордона, пока не возместишь все убытки.

— Хорошо.

— Не смей со мной соглашаться. Ты должен возмущаться, как делал это прежде.

Хог не смог не улыбнуться от услышанного.

— Именно поэтому я с тобой и соглашаюсь.

Это невообразимо, удивительно и одновременно с этим очаровательно — когда человеку вдруг удаётся засмеяться сквозь слёзы. Хог не ожидал такой реакции от Элли — и потому проникся смехом её красивым, мелодичным, звонким, звучащим на фоне плача до безумия мило. Она… радуется. Впервые за всё время, сколько знавал эрийку Лимит, он увидел в ней обыкновенную девушку. Не дурёху, ничего за маской стервы не имеющую; не потенциально привлекательного партнёра для интимной близости, как Юлю, — а человека, чьи эмоции теплом лучистым проливались на него, отогревая самые замёрзшие уголки его холодной души. За долгий промежуток времени Хог почувствовал себя по-настоящему расслабленным.

Он дома. В объятиях человека, которому на него не наплевать. Элли не выражает своё истинное к нему отношение словами, но показывает на деле, сколь действительно Хог ей «безразличен». Парень это ощущает и потому не знает, как правильно реагировать на происходящее. Однако он не стал противиться умиротворяющему теплу и позволил себе закатить глаза, отдаваясь на волю горячих объятий целиком и полностью.

За маской циничной стервы всё это время скрывалась очень добрая и сострадательная девушка.

«Поверь, Хог: Элли не такая, как другие эрийцы. Она очень лояльная и понимающая. Всё зависит от того, как ты к ней подойдёшь. Будешь грубым — получишь аналогичный ответ. А ежели с миром придёшь — с миром и уйдёшь».

«Я это понял, Макс. Теперь понял», — мысленно изрёк Хог, окончательно и бесповоротно выбрасывая из головы слова Хексы о том, какое же Элли чудовище. Он увидел другую сторону синеволосой эрийки и теперь с уверенностью мог заявить, что это не так. Её стервозное поведение — ответная реакция на его браваду, только и всего. А игривая колкость, смакуемая кокетливостью — попытка найти точки соприкосновения с таким же, как она, человеком с характером барана.