Лирика

вьюнок.

Вечер крадется

Вечер крадется

черно-бурым лисом,

принюхиваясь к тишине,

поскуливая

от предвкушения добычи.

Крадется ко мне -

серому мышу

предместий большого города,

путающему следы

в безнадежной попытке скрыться.

Нервно лизнув водЫ

из туманного озера,

припадает к земле,

а глаза - лукавы и пасмурны.

И как бы я ни старался

спрятать себя - в переулках,

в подземке,

в подъезде

в работе,

во сне, -

он найдет меня,

и мой одинокий писк

станет прощальным гимном

уходящего дня.

Колыбельная

Спи.

Я выключу всех петухов

в радиусе километра.

Спи.

Я разобью все фонари,

чтоб не светили всуе.

Спи.

Я из рогатки собью луну

и пинков надаю ветру.

Спи.

Я морским узлом завяжу

Звонкие дождевые струи...

Спи...

Я буду твоим сном -

цветным,

эротическим,

сладким...

Бесшабашным

котом

мартовским

(Мр-р-р!)

на нежности падким...

Везде, куда смогут добраться

мои очумелые губы,

затлеют

на бархатной коже твоей

терпкие поцелуи...

А руки,

мои загребущие руки,

теряя сознание

от встречи

с тайными тайнами

твоего мироздания,

заблудятся в чаще волос...

И дрожью

и стоном

и звоном

падающих с неба звезд

станет душа,

готовая вспыхнуть...

Эй, любимая,

радость моя,

может быть хватит дрыхнуть?..

Ревность

Рассвет,

белым котом,

забрался к тебе на колени.

Ты ласково гладишь его,

а во мне просыпается ревность.

Я тоже хочу быть котом,

но только -

полуночно-черным;

и так же

лежать у тебя на коленях,

дремотно мурлыча,

и впитывать кожей

твои осторожные пальцы,

блуждающие

в сумраке моих сновидений.

Уверовав в бессмертие души

Уверовав в бессмертие души,

ступить в прохладу старенькой церквушки,

где благостно-смиренные старушки

о чем-то молят Господа в тиши.

И там, в себе, в нехоженой глуши,

дойти до позаброшенной избушки,

где тихий мальчик, позабыв игрушки,

извечных истин угли ворошит.

Крестясь несмело, встать под образами -

глаза в глаза; о времени забыть

и чувствовать, как неразрывна нить

протянутая жизнью между нами.

Не обмануть ни делом, ни словами.

И всех грехов уже не искупить.

Горьки губам разваренная сыть

и кровь Его вприпивку со слезами.

А уходя и оглянувшись вдруг,

"Храни тя Бог!" услышать и в волнении

почувствовать, как ранит раздвоением

колоколов в лазурь летящий звук.

Осмелиться и заступить за круг,

очерченный удушливым сомнением.

Бессмертие души, с благословением,

как боль принять из почернелых рук.

Шепотом

Во сне твоем, где кружат звезды-птицы

над скриплой каруселью мироздания,

улягусь я на покрывале ночи,

под голову нарвав прозрачной ваты

из облаков, стремящихся к рассвету.

Улягусь где-то на краю дороги,

отбросив посох, - пилигрим усталый, -

и буду слушать тихий шорох ветра

в цветах и травах, что в меня врастают.

В цветах и травах, где угаснут звезды,

упавшие с небес листвой осенней,

останусь вечно придорожным камнем.

Навек в тебе, навек в твоих объятьях;

и пусть застынет время мертвой глыбой...

Я снюсь тебе?.. Молю, не просыпайся!

Вечер ре-мажор

Лазурное небо кокетливо смотрится в лужи.

Иду переваривать наскоро съеденный ужин.

Доволен собой, воробьями, девчонками в платьях,

Готовый обнять или сам замурлыкать в объятьях.

Очищен минувшей грозой и наивен, как в детстве,

Я против войны, наводнений и всяческих бедствий.

Я за: полусонный июнь, воробьев и девчонок,

За кошек, сирень, вкусный ужин и счастье с пеленок.

Позволив себе сигарету и легкость походки

(Как следствие рюмки за ужином выпитой водки),

Я просто иду. Я бесцелен, как ветер в пустыне.

Я прост и обычен, вовеки и присно и ныне.

В лазурное небо смотрю и не прячу наива,

А там, в вышине, где все ясно, светло и красиво,

На облаке белом, расплывшись в нетрезвой улыбке,

Мой ангел сидит и тихонько играет на скрипке.

Она была как завершенье...

Она была как завершенье

Пути, прочерченного в ночь.

Как чей-то крик, как преступление,

Как боль, которая невмочь.

Она была как расстояние,

Ужатое в один нейтрон,

Как тяжкий грех без покаяния,

Как замерший в стволе патрон.

Она не ведала сомнений

И не умела сожалеть;

Она бросала в ворох терний

Звезду, желавшую гореть.

Она была судья надежде,

Она была палач мечте,

Сводила многозначность "прежде"

К своей нелепой немоте.

В извечном страхе продолженья,

В боязни нежеланных тем

Она была - одно мгновенье,

Она была почти ничем.