Лирика
Шрифт:
Я — скелет
в шкафу вчерашнего дня -
сижу в углу,
под твоими платьями -
в белом кашне на шее,
в зеленом чепце на черепе.
Ты прячешь меня
от посторонних глаз
и от собственных мыслей,
но вряд ли тебе удастся
когда-нибудь
забыть обо мне навсегда.
Ты используешь меня как манекен.
Твоя сестренка
играет со мной в дочки-матери.
Моль
уютно устроилась
у меня под ребром.
Все
мило так, по-семейному,
но это пока -
пока однажды кому-то из нас
не надоест
весь этот фарс...
И я почему-то думаю,
что этим "кто-то"
окажется моль.
Адажио пиано
"Начинается плач гитары..."
Ф.Г. Лорка
Ты сыграешь адажио пиано
В полумраке, окутавшем дом;
И на сердце, заплакавшем пьяно,
Грусть уляжется черным котом.
В переулках прошедшего года,
В запустелом холодном вчера
Не найдя заметенного брода,-
Я останусь в зиме до утра.
То взлетая в белесое небо,
То срываясь в крутое пике,
Будет рваться душа - на потребу
Пробежавшей по струнам руке...
Пальцы сникнут, стомленные бегом,
И последняя, долгая "ля",
Оборвавшись, просыпется снегом
Уходящего прочь февраля.
Афродита
В те минуты, когда предрассветная мгла над землею разлита
И, как девичьи щеки, зарей розовеет восток,
Из морской белопенной волны родилась Афродита
И в святой наготе, улыбаясь, взошла на песок.
И склонили колени пред нею все боги и песни слагали,
Охмелев от предчувствия новых, неведомых, чувств.
С неба падали звезды, цветы головами качали,
Загорались над миром столетья великих безумств...
И с тех пор она царствует в нашем, метущемся бешено, мире.
Мы живем для нее, за нее принимаем мы смерть;
И из битв выходя, к звонкострунной склоняемся лире,
Чтобы древнюю песню ей снова и снова пропеть.
И, усталые боги, мы склоняем пред нею колени
И слагаем ей оды и жаждем творенья безумств.
С неба падают звезды, вздыхают вечерние тени,
Мы хмелеем предчувствием новых, неведомых, чувств.
И в минуты, когда предрассветная мгла над землею разлита
И, как девичьи щеки, зарей розовеет восток,
Из морской белопенной волны восстает Афродита
И в святой наготе, улыбаясь, идет на песок...
Баллада о №1035
Глядя
уже отчаянноНа этот дождливый май,
Мечется неприкаянно
Путник из ада в рай.
Не веря еще, что помер он,
Все повторяет "Б***ь!"
И гладит ярлык с номером
Тысяча тридцать пять.
А в ад прибыла комиссия,
На райских вратах - замок.
А у него ремиссия,
А он уже весь промок.
В божеской канцелярии
Что-то пошло не так.
А у него ни динария
Денег - один пятак.
И, просидев до полночи,
Слушая как орет
"Дайте же жрать, сволочи!"
Несчастный его живот,
Плюнув на все горестно
И помянув мать,
Он совершенно бессовестно
Решится не помирать.....
Стынут дефибрилляторы,
Скальпели по местам,
Дрыхнут реаниматоры,
Приняв по двести грамм.
Где-то хирург ветреный
Сныкался с медсестрой,
Бомж из седьмой экстренной
Пьет в туалете "Трой".
Тянется коридорами
Клизмообразная тишь...
Только грызет за шторами
Чьи-то бахилы мышь...
Нарушив ненужным гонором
Всю эту благодать,
Дернется труп под номером
Тысяча тридцать пять.
Замрет, с наслажденьем слушая
Как вьется над ним комар...
А по стене тушею -
Обкуренный санитар
Осядет, бледнея иссяня
И стекленея зрачком...
А в ад прибыла комиссия.
А рай нынче под замком.
В тишину роняют звуки
В тишину роняют звуки
С полусонного смычка
Непроснувшиеся руки
Площадного скрипача.
Ну и что, что этой ночи
Дела нет ни до кого.
Он играет, между прочим,
Звуки сердца своего.
Он играет для аллеи,
Для луны и фонаря;
И в душе его, алея,
Просыпается заря...
И когда седое утро
Постучит к нему в окно,
Он уйдет в него, как будто,
Камнем падая на дно.
Весна — мажором
Весна — мажором
По жилам-венам;
Вороньим хором
Под пенным небом.
Я, в пику стужам
Сойдя с распятья,
Бегу по лужам,
в ее объятья.
Ревя оленем,
Ворон пугая, -
Хлоп! на колени:
– Здравствуй, родная!
Весна на Олимпе
В воздухе пахнет весной,
оливками, морем и сыром...
Олимп захламлен
пустой стеклотарой,
окурками,
стаканчиками от мороженого,
собачьими экскрементами,
и прочим дерьмом.
В мартовском солнце
бродят туристы и щелкают фото,
и говорят не на койне,
и думают, что Геракл -
это тот, который убил Ахиллеса
и захватил Трою.
Сизиф позирует с камнем