Лога

Железная печка уже весело гудела, наполняя избушку приятным теплом. Полинарья сушилась, от нее шел пар.

— Так бы и не ушла отсюда, — сказала она.

Макар опять захохотал.

— И не пойдем. Сейчас чай пить будем.

— Ты не дури, Макар!

— Я не дурю, тятя. Не узнаешь балаган-то? Наш ведь!

— Но-но… какой ты быстрый!

— Да, посмотри!

Яков потянулся, нашарил ложки.

— Будто ложки-то мои?

— А чайник?

— Ведь и верно, — обрадованно сказала Полинарья, — а картошка-то? Мешок-то ведь мой!

Яков быстро выскочил из балагана:

— Гм, ровно наш балаган-то? Стоит только не так — рылом не туда.

Залезая снова в балаган, он удивленно говорил:

— Ложки мои, картошка наша, и в ельнике ровно наш Колька ходит, а балаган не наш. Погоди, у меня под нарами топорище спрятано. — Яков торопливо залез под нары и вытащил из-под сена новое недержанное топорище: — Вот оно! Тьфу!.. Так это как же вышло-то, а?..

— Я не знаю, — улыбаясь, ответил Макар.

— Опутал… И здорово опутал.

Когда обсохли и, напившись чаю, легли на нары отдыхать, Яков вышел из балагана и обрадованно крикнул:

— Робята, а ведь балаган-то наш, Колька вон наш стоит… Тпру, тпру, тпру! Иди, хлеба дам!

Колька, поднимая спутанные ноги и побрякивая бота-лом, торопливо скакал к балагану и весело ржал.

Часто Яков задумывался, сидя на пороге своей избушки, и озабоченно говорил:

— Сниматься надо… Куда ни кинь — везде клин, везде на оборыши приходишь. Вечор обрадовался, ну, думаю, на целое место попал, а тут… Надо же на четыре аршина в земле кайлу объявиться. Как попало? Знамо, забыто и закопано. Железо в готовом виде, в откованном и с чёрнем не родится. Был тут кто-то и буторил землю.

Макар думал свое. Ему не нравилось собирать золотнички да четверти. Он мечтал о большом.

Уходя в лес с ружьем, он забирался на гору и жадно глядел в синие дали кряжей или, как рысь, взбирался на высокое дерево и, устроившись поудобней, долго смотрел в ту сторону, где синели далекие горы… Там, по рассказам отца, была платина… было много платины, не так давно охотники лили из нее пули, стреляли рябчиков.

Взгляд его часто останавливался на далекой горе Белой. Над синей ломаной полосой горизонта она выдавалась голубоватым выступом. К этой горе тянуло Макара…

В канун праздника Макар забрал оставшийся хлеб и вскинул ружье на плечо.

— Ты куда? — спросил отец.

— Пойду! Ты поезжай один домой, а я приду… Схожу постреляю.

Яков уехал, а Макар подвесил лопатку, ковш и ушел в горы.

Только на другой день к обеду он достиг подножья Белой горы. Лежа на траве, он вспоминал пройденный путь. Каждый лог, каждая речка были изрыты, перекопаны. Он понимал, что находится в самом центре платиновых разработок. Несколько раз ему встречались семьи старателей, кропотливо роющих землю. Каждая встреча, разговор раскрывали перед ним все новое и новое… Ему представлялось, что он уже начал ту кипучую жизнь, о которой мечтал. В синеве неба тихо плавали облака. Сбоку каменной осыпью навалилась гора. Его потянуло на эту гору, чтобы взглянуть оттуда на Подгорное. Не чувствуя усталости, он стал подниматься.

Высокие серые глыбы камней венчали эту гору.

Макар взобрался на вершину самого высокого шихана Точно взбунтовавшееся море, застывшее с гребнями огромных валов, раскинулось перед его взглядом.

У самого подножья лежало большое озеро, как на карте, а на берегу, с острым шпилем белой церкви, — село Белоречье.

Вдали, в сизой дымке чуть белели здания Подгорного. Позади утонула в лесистой долине старательская деревня Прохоровка. Виднелся Шайтанский поселок, а с другой стороны, как гнездо беркута, прилепился платиновый прииск Глубокий. Синел небольшой разрез, дымила короткой трубой неуклюжая драга, всунув свой хобот в глубь разреза.

Макар долго не мог оторваться от этой панорамы. Ему казалось, что он поднялся на крыльях в простор неба и парит над землей. От облаков на землю падали тени, передвигались, — точно кто-то снимал с одних гор темные покрывала и перебрасывал их на другие. Эти горы манили в свои хмурые ложбины, скрывавшие золото, платину — «антирес»!

В одной из долин Макар наткнулся на маленькую речонку и побрел по берегу вниз по течению. Часа три он шел и не заметил ни одной тропы, ни одной дорожки.

Речка то выбегала на елань и тихо, отражая небо, расстилала голубые плесы в травяном ковре, густо расшитом цветами, то забегала в темный ельник, под тяжелые лапы вековых деревьев и ползла там черной беспокойной-змеей, а в иных местах сердито рокоча, точила камни, звенела, крутила омута. Все здесь было дико и красиво.

Солнце уже спускалось за лес. Облака, подгоняемые тихим ветром, провожали солнце на ночлег. Макар, пробираясь все дальше, уходил вниз по течению.

Молчание нетронутой рамени обнимало его. Он чувствовал себя одиноко стоящим на земле человеком и хозяином всего того, что бы он сейчас ни нашел. Это его достояние, его собственность, добытая в мучительных поисках.

Из ельника речка вытекла в широкую котловину, загроможденную упавшими вековыми деревьями. Вдруг она скрылась, словно ушла под землю, потом, вырвавшись, впуталась в густой черемушник. Тут и там стояли нетронутые высокие кусты смородины. Тяжелые кисти черных ягод свисали, любуясь собой в зеркале воды.

Когда Макар стоял, оглядывая эту строгую молчаливую котловину, берега которой заросли пихтачом и мхом, ему вспомнились слова отца:

— Ищи крутые лога…

Спускалась ночь. Мягкой дымкой расстилался вечерний туман. Синеватый дым костра припадал к земле, окутывал прибрежные кустарники. В хмурых пихтачах досвистывали вечерние, песни клесты.

Ноги Макара приятно ныли. Он достал из кожаной сумки хлеб, густо посолил и принялся с аппетитом есть, запивая водой.

К полуночи котловина притихла. Темное небо казалось опрокинутым огромным ковшом, на дне которого рассыпались золотыми крупинками звезды. Макар лежал, положив под голову руки, и смотрел в этот огромный ковш, усыпанный золотыми зернами… Он чувствовал, как растут его силы и желание заглянуть в недра земли, найти то, что ему нужно — золото, платину, жизнь!

С этой мыслью он заснул.

Приехав после праздника на Тихую, Яков не нашел сына. Сидя на пороге избушки, подергивая бороду, он ворчал надтреснутым голосом:

— Пропал!.. Забрел куда-нибудь, каналья…

Когда уже совсем стемнело, Яков пошел на Лиственную гору и, встав на острые глыбы шихана, зычно крикнул:

— Макарка-ы!.. А-а-а-а-ы!..

Вместо ответа, во всех концах дробным эхом прокатился зык:

— Ыы-ы-ы!..

В тишине ночи он несколько раз вскакивал, отворял дверь, садился на порог и смотрел в черную стену леса, где спокойно позвякивало ботало Кольки. Внезапно, как ужаленный, он срывался с места и, вытягиваясь, кричал.

Громкое «а-ы» будило рамень. Она откликалась эхом и снова замыкалась в черное молчание.

— Чорт с тобой! Таковский был! — выругался Яков. Но в душе росла забота, колющая, как заноза: «куда девался?»

Под утро Яков чуть не плакал. На заре он поднялся на шихан и долго кричал. Он знал, что ранним утром звук легко летит за целые версты… Но ответа не было.

Несколько раз в течение дня он принимался кричать, — и всё понапрасну.

«Домой ехать, что ли? — раздумывал он… — В Подгорное он попасть не может… Господи батюшка… Макарушка сынок мой… Христос с тобой!»