Лога

— Ну, и что же?

— Как что? Докажет…

— Ну, и пусть доказывает! Не его это дело, что мы зарезались! Срывку ему надо, а я ему не дам!

— Как хочешь… Я неграмотный… Только ты того… неладно делаешь! Слыхал я, что Аркадия Иваныча хотят убрать отсюда, а доводку будет делать Ахезин. Аркашку, сказывают, на Вилюй переводят.

Эта новость озадачила Макара, и он серьезно задумался. Он хорошо сработался с Аркадием Ивановичем Киселевым, который обходился ему довольно дешево.

Седенький, изношенный, кривой на один глаз, в синих очках, штейгер Киселев был невзыскательный человек.

Вечерами он вскрывал грохота, но сполосок делали Скоробогатовы сами, ссыпая «интерес» — платину в банку столько, сколько хотели. Яков сам «обрабатывал» Киселева. Для этой цели он держал на прииске подставную работницу — Фимку, которая всех добросовестнее исполняла «дело».

Фимка заигрывала со старичком. Она хватала его, трясла и, улыбаясь в лицо, спрашивала:

— Что долго не приходил к нам?

— Дела, Фимушка! А ты чего это к старику-то ластишься?

Фимка тихо ему шептала:

— Эх ты! не понимаешь ты меня, Аркадий Иваныч!…

И, будто обидевшись, Фимка отходила в сторону, а когда Киселев вскрывал грохот, она, улыбаясь, манила его пальцем.

Штейгер, потоптавшись на одном месте, отходил от грохота:

— Ну, так валяйте, ребята, действуйте, а я отдохну. Устал я…

Он уходил к Фимке, а Скоробогатовы в это время «действовали».

Фимка, увидя, что Аркадий Иванович направляется к ней, уползала за куст и, как будто не ожидая его, задумчиво смотрела в небо, сидя на траве.

— Ты чего это, Фимушка, такая печальная?..

— Так, Аркадий Иванович! Тоскливо что-то. Сядь!

Она, ласково глядя ему в синие очки, указывала

место рядом с собой. Некоторое время они сидели молча.

— Вот я думаю про себя, Аркадий Иваныч! Почему-то мне не нравятся молодые ребята. Не люблю я их!

— Ишь ты! Ну, старичка какого-нибудь займи!

— По душе нету, Аркадий Иваныч. Вот ты мне глянешься, так на меня внимания не обращаешь.

— Фимушка! Что ты говоришь-то?.. Да разве пара я тебе?

— Славный ты! Да разве ты старик? Хы!.. Все бы такие старики были! Глянется мне, как ты на своей скрипке играешь. Так душу вон вытаскиваешь, когда играешь. Ты бы когда-нибудь пришел со скрипкой да поиграл бы…

Фимка прижималась к старику. Обхватив ее талию, Аркадий Иваныч замирал и сидел, глядя в небо стеклами очков. Фимка обвивала крепкими руками шею старичка, прижимала его лицо к своей груди.

— Старый ты человек, а приятный, Аркадий Иваныч!

Киселев лепетал:

— Фимушка… Очки раздавишь, Фимушка…

В один из таких вечеров Фимка, будто сожалея, сказала:

— Только вот толку, должно быть, от тебя не будет!

Киселев, уязвленный, возразил:

— А ты почем знаешь?

— Да по всему видать!..

— А если есть?..

— Так что не берешь меня?..

Киселев задрожал, вскочил:

— Пойдем… Пойдем…

…Лес, обласканный вечерним заходящим солнцем, недвижно стоял под голубым колпаком безоблачного неба. Вверху посвистывали зяблики, и посвист их четко разносился по лесу.

Аркадий Иваныч, притихший, сидел на кочке, а Фимка, округлив ястребиные глаза, насмешливо смотрела на старика:

— Ну, что же ты?

Аркадий Иваныч, грустно тряхнув головой, чуть слышно проговорил.

— Уйди, Фима!..

— Уйти?

— Ступай…

— Душа-то, верно, радеет, да тело не владеет…

— Старость, Фимушка!

Из-под синих стекол по впалым щекам текли слезы. Девушка, тихо скользя меж кустов, ушла.

Все это видела Наталья. Она не любила Фимку, и та относилась к ней как к заклятому врагу.

Остановив Фимку, Наталья сказала:

— Не стыдно тебе над стариком галиться [5] , — потешаться?!.

— А тебе какое дело?.. Тоже нашлась наставница!..

— Нехорошо, девица!..

— Ты с Макаркой крутишь, я тебе не запрещаю.

— Эх ты, бессовестный человек!

Наталья пошла к Аркадию Ивановичу. Он попрежнему сидел на кочке, грустный, согнутый, подавленный. Она подошла к нему и, сев рядом, спросила:

— Что это ты, Аркадий Иваныч?..

5

галиться — насмехаться, издеваться над кем-нибудь.

— Да, так… Взгрустнулось что-то!..

— Слушай-ка, не позорь ты свою седую голову, гони ты эту лахудру от себя… Бедко [6] мне, как она смеется над тобой.

Киселев молча слушал.

— Добрый ты человек, а со злым человеком водишься — с Фимкой. Фальшивая она. Ты думаешь, она любя с тобой говорит?.. Яков Елизарыч ее к тебе подсылает, чтобы увести от станков, а они там без тебя, что хотят, то и делают.

— Знаю я, Наташа!

— Ну, а знаешь, так зачем так делаешь?..

6

бедко — здесь в смысле обидно.

— Дурак я старый!..

— Фимка с тобой ласковая, а на людях тебя всяко обзывает: и беспрокий, и старый гриб, и обабок рухлявый.

— Спасибо тебе, Наташа, — подняв очки на лоб и утирая слезы, проговорил Аркадий Иваныч, — только ты там не говори, что я реву… Слабенький я стал… Размяк… И верно, что старый обабок рухлявый. Все ведь мы думаем, что до самой смерти все крепки да молоды, потому душа-то, Наташенька, она не носится, не старится… Славная ты — добрая девушка… Одна ты здесь такая, как звездочка горишь… Вот ведь и одна ты со мной в лесу сидишь, а нет у меня к тебе поганых помыслов. Даже обидно иной раз сделается, когда подумаешь насчет тебя что-нибудь такое, этакое. Идти надо… Кончили, поди, там… Довели…

— Знамо дело, довели. Как им надо, так и довели.

— Знаю я… Уйду скоро от вас… Исаика Ахезин к вам будет ездить. Этого коршуна не проведешь, а я… Ну, да наплевать!..

Уходя из леса, он твердо решил, что больше не подойдет к Фимке.

С людьми он был ласков и тих. И люди его любили. Любили его и за игру на скрипке.

— Один я, как перст, — говорил он под хмельком, — Людей много, а я один.

И, взяв скрипку, начинал играть. Играл он с душой. Водил смычком по струнам, не видя и не слыша ничего вокруг себя.