Лога

— Ну, как же! Видать по втокам по твоим!

— Тятя!.. Ты меня не выводи из терпенья!..

Макар тяжело поднялся. Покачиваясь, он запустил руку в карман и вытащил горсть денег.

— Нате! — крикнул он, бросив деньги на пол.

По полу покатились золотые и серебряные монеты. Яков остолбенел. Он наклонился, поймал пятирублевый золотой и стал торопливо бегать по избе, собирать серебро и золото. Макар, покачиваясь, исподлобья следил за отцом.

Полинарья тоже подняла две серебрушки, но Яков, заметив это, кинулся к ней:

— Отдай!

— Да хоть на дрожжи мне!

— Отдай!!!

— Да на ты, подавись ты, кобель шелудивый, — сердито сказала Полинарья, сунув деньги в горсть мужу.

— Мама!.. — крикнул Макар, — дам я тебе денег, не тронь эти… Пусть берет.

Он достал из кармана десятирублевую бумажку и сунул матери.

— На-на! Ты фартук просила — сшей-вышивай!.. Тятя! Выпьем!

Яков сразу смяк. Он пристыженно заговорил с сыном.

— Макар, бог с тобой! Окстись!

— А я хочу… С тобой хочу!..

Макар достал из кармана бутылку.

— Варна-ак! Да, ты что это, с ума сошел? — улыбаясь, проговорил Яков, пряча деньги в карман. — Ну-ка, мать, дай чего-нибудь перекусить… капустки, что ли, там!

Макар сам не пил. Он наливал стакан за стаканом отцу, который, ласково глядя на сына, говорил:

— Ежели я тебя ударил — стерпи, потому отец бьет. Я, сынок, женатый уж был, а меня отец — твой дедушка Елизар, — мало того, что дома вздувал, как Сидорову козу, так еще в волости два раза выпорол.

— А я не хочу. Я тебе, тятя, еще раз говорю, чтобы это в последний раз… Опоздали вы нас бить. Вот… Да!.. А… а ты, тятя, давай строй дом, ломай этот балаган.

— На вши, что ли, строить-то?

— А я тебе говорю — строй. Эх, жители!.. Кроме худых штанов ничего не нажили!

Яков, как ужаленный, привскочил на месте.

— Эх, ты!.. Да… я!.. Да… у меня!.. У меня двухэтажные дома бывали… Хоромы были… Кони были… Как звери… Только сядешь, крикнешь — грабят, мол!.. — башку на плечах держи.

— Врешь ты, тятя!..

— Я вру?.. Это отец твой врет?! Мимо моих домов-то ходишь?

— Где? По этому порядку, что ли? Никитки Сурикова?.. Врешь ты, тятя!..

— Мало ли что было, да сплыло, — язвительно крикнула из кухни Полинарья.

— Эх, вы!

Яков, захлебываясь, доказывал:

— Да я… Да я! И нищим был, и в золоте ходил. На Патраковой улице, где живут Лапенки, чей был дом? Мой!.. А на Ключевской, где живут Назаровы, чей был?.. Мой!.. Эх вы!.. В Троицкой церкви риза на Николе-чудотворце чья? Моя. Я одел Николу-угодника. Больше тыщи в ризу-то уторкал. Да я… Да я… Однова на базаре все шубы скупил…

— А на кой, прости, господи, ты их скупал? — спросила Полинарья.

— А это мое дело, скупил, и только. Доказал и еще докажу… Стало быть, в силе, в прыску был.

Макар не слушал отца. Навалившись на стол, он крепко уснул… а Скоробогатов, нервно одергивая рубаху, долго ходил по избе. Глаза его горели. Натянув голенища приисковых сапог выше колен, он плеснул в стакан водки и жадно выпил.

VII

Неожиданно для жителей Малой Вогулки старый скоробогатовский дом исчез, а вместо него вырос новый — двухэтажный, бревенчатый. Чисто выструганный, как восковой, с железной крышей, окрашенной в зеленый цвет, он стоял нарядный, убранный завитушками. Появились новые надворные постройки — амбары, хлевы, большой сеновал, появился плотный забор с узорчатыми воротами.

Соседние домишки расступились, как будто испугались незнакомого, непрошенного гостя. Смирненько смотрели они-на размятую дорогу, нахлобучив черные коньки. Особенно убого выглядела избенка Никиты. Ставень одного окна был закрыт, и похоже было, что хозяин выбил глаз своей избушке.

Яков снова приобрел горделивую осанку. Лицо его пополнело, порозовело. Борода стала шире и мягче, разговаривая, он презрительно прищуривал правый глаз. На руках его поблескивали массивные перстни. Изменилась и Полинарья. Она раздобрела, стала носить золотые кольца, — на каждом пальце не менее двух. В ушах висели большие дутые серьги. Голову она повязывала черной вязаной файшонкой. Впрочем, соседи не перестали называть ее заглаза «жабочкой».

В зимние праздники Скоробогатовы выезжали на шустром сером иноходце, запряженном в легкую новую кошевку: Яков в енотовом тулупе, в больших казанских валенках с пятнышками, в бобровой шапке, а Полинарья в плюшевой шубе с куньим воротником и в пуховой шали.

Выставив одну ногу на отвод, Яков картинно правил, а Полинарья, выпрямившись и закинув голову немного назад, искоса посматривала по сторонам.

Встречные почтительно уступали дорогу и, когда Скоробогатовы проезжали, говорили, провожая их взглядом:

— Подвезло Скоробогатовым… запыхали.

А иные отмахивались небрежно:

— Как подвезло, так и провезет.

— Зодото, что карта. Везет — не зевай, а как протащит — в пузырь полезай!

— Загремели!

Знакомые бабы провожали Полинарью злобными взглядами.

— Будь ты проклятая, краля! Сидит и рыло — бобом! Как путняя!

Особенно картинно Скоробогатовы катались на масленице. К серому иноходцу подпрягали пристяжную. Коней украшали красными гарусными кистями. С заспинника кошевки свешивался ковер. Все гремело бубенчиками — «ширкунцами». Сосредоточенно глядя на коней, вытянув в черных перчатках руки с вожжами, Скоробогатов покрикивал:

— Гэт!.. Гой!..

И любуясь пристяжной, которая, круто загнув голову набок, шла галопом, весь горел от удовольствия. ~ Макар жил как-то в стороне от родителей. Он имел лошадь — сытого, круглого, гнедого жеребца, санки, одноместные беговушки с бархатным сиденьем. В черном теплом суконном пиджаке, в шапке с ушами, он ездил один. Ездил он «трунком», не картинно.

Не один раз отец говорил ему:

— Проехать так проехать! Чтоб пыль в глаза пустить! Чтобы было потом что помянуть!

Но Макар делал всё по-своему. Он стал серьезный, задумчивый, иногда казался даже строгим.

Полинарья не раз тихонько говорила Якову:

— Женить бы надо Макара-то!

— Не знаю, мать, по мне тоже бы уж пора. Как он?..

— А что он? Женить да и все, пока не смотался.

И Яков ему предложил:

— Слушай-ка, Макар, женить тебя надо.

— Ну это, тятенька, не ваше дело, — отрезал сын.

— Вот как! — удивился отец. — Мы прежде так родителям не говорили. А нонче народ какой-то своеобычный стал.