Лога

— Бона куда понес. Как разудалый пес воробья на заборе облаял, а лисичку и не приметил! Ты, поди, думаешь, если по-твоему делать, так хорошо будет? Эх-ты-ы! Чем ведь удивил! Знаю я, дорогой мой, какая правда Живет возле золотишка и платинешки… Правда. Эхе-хе-Хе! — дробно захохотал Исаия. — Говоришь правду, а ее не знаешь. Ты спроси у меня… я тебе расскажу настоящую-то правду, а я знаю такую, которой вся ваша родня не нюхивала. Я этой правдой даже перед богом могу похвастаться. Дурачок ты еще, Макарушка — мало-мальский человечишка, першинка ты еще пока что.

— Ты мне не подкатывай турусы-то на колесах, а говори, что тебе надо? — нетерпеливо сказал Макар.

— Ты погоди, не егози, не ерзай, — штаны протрешь, а без толку, — спокойно проговорил Ахезин, скосив острые глаза на Скоробогатова.

— Уж, коли на то пошло, так я тебе скажу. Поминай Ахезина! Скажу тебе настоящую нашу правду, тебе надо ее сказать, ты человек, — встаешь на крепкие ноги. Тебе она пригодится для будущего. Говорить, что ли?

— Ну, говори!

— То-то, смотри. Платину кто на Безыменке нашел?

— Я…

— Ну вот, а земля чья?..

— Казенная, заводская…

— Нет… Не казенная, а князя Антуфьева.

— Ну, его, что ли?

— То-то… А кто ему эту землю дал?..

— А я почем знаю… По закону, стало быть, ему принадлежит… Ты чего это, на экзамент меня сюда позвал?

— Погоди, не ёрься… По закону, говоришь?.. Эх, ты— законник несходный! А я вот иначе знаю!..

Макар с недоумением посмотрел на Ахезина.

— Чего смотришь? — спросил тот.

— Не понимаю тебя…

— И не понять, потому что еще не допрел малость, — Исаия помолчал, поколотил пальцем по носу и вкрадчиво сказал: — Божья земелька-то… Князь Антуфьев сел на нее потому, что он князь… Золотишко и платинешку в нее не положил, а берет… Тоже потому, что он есть князь, а ты — так себе… Ты ее отыскал, а вот без его разрешения брать не имеешь права… Понял?.. — Исаия, сморщив лицо в улыбку, хлопнул по колену Скоробогатова.

— Что бельма-то на меня вытаращил?.. Я, брат ты мой, знаю, как по-настоящему размыслить. Знай теперь, каков я человек. И не боюсь, что тебе это сказал. Мучеником умру за эту правду.

— Поэтому выходит — в контору можно и не сдавать?..

— Ну, ну… Больно уж ты храбрый! Ишь, ведь что придумал! Нет, постой! Быстроту свою спрячь, и упрямство сломи, а за Ахезина держись обеими руками. Так-то,

Ахезин торжествующе улыбнулся.

— Контору, брат, тоже забывать нельзя — законы установлены… Хотя не бог законы устанавливает, а человек для пользы своей… Понял? Вот, видишь, еще я тебе новую правду сказал, которой ни ты, ни твои родители не нюхали, а все это потому, что полюбил тебя… Ладно ли я говорю?

— Кто тебя знает?

— Не понимаешь? Ну, поезжай! Жить будешь — разнюхаешь, что к чему гласит, а завтра я подъеду по утру… Хоть ты здорового мне тыкаля подсветил, да уж я ладно, стерплю… Потом на полюбовном деле сойдемся… Якову Елизарычу передай от меня приветствие…

Макар зашел еще раз в комнату, выпил стакан водки — «посошок» — и, попрощавшись, уехал.

XIII

Слова Ахезина заронили в душу Макара новые мысли. Ахезинская «правда» как будто открывала необозримый простор для действий. До этого времени он как-то невольно уважал права князя Антуфьева на землю. Теперь же он почти вслух размышлял, улыбаясь: «Что мне Антуфьев? Я сам — Скоробогатов, и могу не хуже быть таким же хозяином, как Антуфьев… Я законней его хозяин… Я нашел богатство, приобрел своими трудами, — значит, все мое…» Макар бессознательно подхлестнул лошадь, точно торопился скорее приехать на Безыменку. Он не заметил, как оставил позади Подгорное, где пять Церквей стояли, как белые свечи, и горели крестами на заходящем солнце.

Впереди протянулся тракт. Точно кто-то ударил по лесу и прохлестнул прямую просеку вдаль, к стальному горизонту. Серая ухабистая дорога то поднималась на гору, то скатывалась в мокрые кочковатые ложбины, на мостовинник, то тянулась прямой лентой по широким еланям.

На дороге не было ни души.

Миновав хмурый пихтач, дорога пошла по низине. Здесь ельник был низенький, чахлый, укутанный, как паутиной, серым лишайником. Меж высоких кочек, похожих на косматые головы, растекалась болотная речонка, заползая под елань, а оттуда черными змеями вилась меж коряг.

«Жуть-то какая!»-подумал Макар.

От болота дорога пошла в гору.

В стороне, под старой высокой елью сиротливо прижалась одинокая могила. Низенький, почерневший от времени крест врос в траву. Сверху были прибиты две дощечки, коньками на два ската. Крест покачнулся набок, на нем было написано: «Крест сей свидетельствует, что есть жизнь выше тленных пределов сей жизни».

Увидев могилу, Скоробогатов сбавил ходу, бросил повод на гриву лошади. Непонятная тоска сжала сердце. Он припомнил рассказ отца: «Тут работника убили у одного золотопромышленника… Выбежали из ельника, ударили стягом, сшибли с козел… и «ох» не молвил, рухнул… А золотопромышленник угнал».

«Зря, — подумал Макар, — душу человеческую загубили».

У опушки леса Макар заметил тонкий дымок, который расстилался по земле. «Кто-то есть», — подумал он и пришпорил лошадь.

На бровку тракта вышли двое бородатых мужиков. Они остановились.

Один крикнул:

— Есть покурить?

— Нет, не курю я, — торопливо ответил Макар и поскакал вперед.

Солнце спускалось. Выглянув в прореху просеки, оно запуталось в ветвях леса, потом скользнуло огненным шаром по сучку старой лиственницы и утонуло за тупым шиханом горы, брызнув в небо золотом. Просека как будто переломилась через гору и упала концами вниз, в черные дали лесов. Впереди горы казались выше. Они там поднялись грядой, купаясь в огненной заре.

Макар снова поехал шагом. Вслед ему катилась песня.

«Поют бродяжки», — подумал он.

Конь осторожно ступал по влажному грунту, прядя ушами. Песня будила тоску. Он глубоко вздохнул.

На кровле филин, филин прокричал… Раздался шум в лесу…

Подавленный нахлынувшей непонятной тоской, Скоробогатов ехал по заснувшей рамени. Ночь сгущалась. С неба глянули звезды.

…Прииск еще спал, когда приехал Ахезин.

За ночь надвинулись тяжелые тучи. Оки закутали серыми космами не только небо, но и вершины шиханов. Моросил мелкий, холодный дождь. Котловина речки Безыменки казалась глубже. По увалам виднелись сквозь туман неясные силуэты елей.

Люди лениво двигались, боясь выглянуть из теплых, сухих, хотя и дымных, казарм в зябкую муть.

Ахезин в длинном кожане с башлыком, вскрыл станки. Кожан на нем топорщился. Тощее лицо выглядывало из башлыка.

Сполоснули шлихи. В хрустальной струе воды густо рассыпались крупинки платины и ласкали глаз старателей мягким матовым блеском.

— Благодать господня! — сказал Исаия, наблюдая за ловким движением рук, _ выбирающих «интерес».

Когда вошли в казарму, Исаия смерил Макара вопросительным взглядом и, улыбнувшись острой улыбкой, спросил: