Ловушка для Крика

Это было трудное время. В армии он всегда при деле, там он оказался человеком значимым, ценным. На гражданке понял, что оказался списанным и отработанным материалом. Только встав на ноги, присмотрелся к реальности, которая его ужаснула: бабушка стала ещё хуже с момента их прощания. Ей нужна была операция, и быстро. Тогда Вик отдал всё, что ему заплатило за службу государство, и набрал новых долгов. Ему было некуда деваться. И он устроился работать туда, куда брали. Чёртов уборщик, разнорабочий, подручный, газонокосильщик, кем только он не был – за деньги он мог сделать всё и смотрел в землю или сквозь людей, которые ему платили, так долго, что немногие знали, как выглядят его глаза.

И вот – после благополучного врачебного вмешательства, после стольких испытаний, после всего облегчения, что они почувствовали, – одной ночью в дом вламываются легавые. Они избивают Аделаиду, самого близкого, фактически единственного родного человека, и требуют, чтобы она выдала им чёртову девчонку, которую та даже не знала!

Вик вскочил и молча хрястнул кулаком по стене. Это было так чертовски нечестно, больно и несправедливо, что у него затряслись руки. Впервые за много лет. Они так тряслись, только когда его топили в бассейне в школе. Он даже при обстрелах в Ираке не дрожал. Суки! Суки!!! Он зарычал на стену, оскалился и снова вломил ей, будто живой. У его бабули стена была не железобетонная, и доску он малость расщепил, оставил внушительную вмятину, хотя и доска его костяшки разбила, и они были в крови. В нём поднялась и заклокотала ярость, которую он давно сдерживал в себе. Тогда он заплакал и завыл от большого горя, потому что жалел себя, бабушку, Химену Вильялопес и её шестилетнего сына, пропавшего через два дня после того, как мать погибла в больнице, и ещё бедную девчонку Селию, вынужденную бежать от могил родных людей в другой город, чтобы там искать защиты и правосудия. Он их знать не знал, но жалел, как и всех стариков в резервации, окочурившихся из-за таких, как шериф, раньше срока. Вик выл и бесновался. Кот куда-то спрятался и даже не шипел. Он вспомнил всё, что узнал. Как шериф попросил учителя биологии, мистера Пайка, трусливого ублюдка, который встречался с Хименой, молчать о том, как странно та погибла, чтобы делу не дали ход. Как Селия в день отъезда из Скарборо умоляла тех школьников, которые выступили невольными свидетелями покушения на убийство, дать показания и честно рассказать в суде, что было тем днём. Когда они отказались и донесли копам, что к ним наведалась Селия (доносчицами были Дрю Браун, Кейси Кокс и Лора Чейз, но об этом знали все, и только младший Палмер отмолчался и не сказал ни да, ни нет общему решению настучать), копы похитили её племянника прямо на глазах у соседки, которая всё видела и обещала молчать. Никто тогда даже не пикнул, и Вик пока ещё не знал, что спустя два месяца мальчишку случайно найдут на границе с соседним штатом зверски убитым.

И тогда Виктор Крейн перевернул стол. Сорвал занавески. Смёл книги и остатки посуды из буфета, а сам буфет со стеклянными дверцами разворотил так, что изрезал себе руки в кровь осколками. Подлетев к платяному шкафу, пнул его так, что с антресолей посыпались на пол коробки. Тогда одна упала и раскрылась.

Тяжело дыша, Вик резко обернулся к ней и нахмурился. Из коробки на пёстрый индейский ковер выпала странная штука – старая белая маска, потрёпанная, уже совсем непрезентабельного вида. Чёрные ромбы под глазами выцвели от времени. Чёрные же губы были сомкнуты. Они посылали к дьяволу, в них никакого намёка на улыбку. Ножевидный профиль и хмурая складка бровей понравились Вику. Он притих и понял, как сильно болят его бедные разбитые руки, когда на маску с кулака капнула кровь.

Вик вздохнул раз и другой, заставляя себя постепенно успокоиться, и присел на корточки. Он открыл пошире крышку коробки. Оттуда пахло лаймовой водкой и нафталином.

В ней оказалось немного предметов. Засушенный букетик цветов, томик стихов Лонгфелло, старые тёмные очки с целёхонькими линзами, какие-то чеки, женская маскарадная маска и чёрно-белое фото. Вик стиснул его в пальцах, всматриваясь в молодые смуглые лица, кривляющиеся и улыбчивые. На одной из фотографий носатый мужчина-индеец и девушка прижались друг к другу, целуясь. Он придерживал её за подбородок, она пропустила его тёмные длинные волосы сквозь пальцы.

Это были его родители. Селена и Кит. Кит и Селена.

Вик прикрыл глаза, сглотнул и нащупал мужскую строгую маску. А потом вгляделся в чёрные глазницы и плотно сомкнутые губы.

Он бы закричал, да только ему рот тоже как будто зашили. Вот хорошее имя для него. Безмолвный крик. Вакхтерон. То, что он делает вот уже почти тридцать долбаных лет, – молчит, не в силах заорать по-настоящему.

Он уже догадывался, что за тайну прячет шериф в лесу близ болот. Он уже знал, что Селия Вильялопес не добьётся правосудия, которое заслужила. Он уже знал, что всё это плохо кончится, так что ему было нечего терять.

Однажды он вычислил всех ребят, которые были в тот день в машине Джонни Палмера и сбили Химену. Вик прошёл мимо них в городском парке, пока они валялись на лужайке. Он внимательно смотрел в их лица, запоминая каждое выражение, каждый взгляд, каждый смешок. Эти суки улыбались и пили пиво. Вик много насмотрелся на пьяниц и наркоманов за всю жизнь и ненавидел их. Ему хватило одного только взгляда, чтобы понять: они не сочувствуют и не сожалеют. Они остались в этом городе, их будущее обеспечено родительскими кредитками, и кто-то из них вырастет и забудет обо всём, что они сотворили, а Химена лежит в шести футах под землёй, и позже Вик узнает, что её шестилетний сын истерзан и уничтожен из-за них. Они – самые защищённые ребята во всем Скарборо, а такие, как Виктор Крейн, – мусор под их ногами.

Вик вспоминал, вспоминал, вспоминал. Как лупил уродов в своей скарборской школе, когда вернулся из школы исправительной, и как потом лупили его. Жестоко. Злобно. Он их за это не винил: слишком много голов и носов разбил он в ответ.

Как ушёл в армию, чтобы быть кем-то, и был там не просто этим кем-то, а очень даже каким крутым парнем – так о нём говорили сослуживцы. Он был там нужным. Ценным. Своим. Он полосовал шлем узкими «единицами», а потом зачёркивал их. Когда на левом виске места не осталось, он перешёл на правый. Эти кривые единицы, оставленные лезвием складного ножа, означали убитых врагов. Вик много убивал, командование называло его результативным. Он понял, что если бог чем-то одарил его, так это способностями к профессиональному убийству. А когда подорвался на мине и ему едва не оттяпали ногу, молился и плакал каждую ночь до операции, потом менял очерёдность и плакал, и молился, и очень боялся, что ему отрежут ногу по бедро, потому что оттуда вытащили до хрена осколков. Если он станет калекой, Вик обещал себе, что не будет пить, потому что боялся, что станет чёртовым пьяницей от безысходности. Двуногих-то индейцев в штате Мэн не шибко жаловали, чего говорить об одноногом. К тому же с фамилией Крейн из племени людоедов-могавков. Почти сразу решил: если будет одноногим – повесится. Лучше сразу. Прям в больнице. Но случилось иначе, и он подумал, что Бог немножко пожалел его. Оказалось, не всё так просто.

Он смотрел на маску у себя в руке и чувствовал, как из живота поднимается кричащее древнее страшное нечто. Как охватывает его и погружает во тьму. И там ему становится спокойно и хорошо.

Вик поднял маску и приложил её к лицу. Он повёл плечами и взглянул на отражение в треснутом зеркале старого трюмо. Нет ни одного шанса, что всех этих сволочей посадят. Селия Вильялопес сбежала, потому что получила послание – твой племянник мёртв, и поняла: идти против этих людей – всё равно что плевать против ветра. А его любимая старуха Аделаида Каллиген, в которой он души не чает, скоро загнётся, потому что никто из стариков не любит, когда их бьют головой об стол. Самое обидное, она никого никогда пальцем не трогала. В жизни своей, мать вашу.

Но Вик не обманывал себя. Он хотел стать таким не ради неё одной или их всех, а ещё раньше, в ночь, когда бежал от своих обидчиков по стреле строительного крана. И когда устроил сотрясение мозга дружку Люка Палмера в старшей школе. И когда своротил челюсть ещё одному, на глазах у Рамоны, на выпускном. Он хотел, чтоб она знала: эй, детка, я могу свернуть не только челюсть, но и шею любому ублюдку. Бойся меня. Желай меня. Сожалей, что потеряла меня.

Да. Он хотел, чтобы его боялись. Чертовски хотел. Он внимательно всмотрелся в своё отражение, повернул голову набок. Всю его жизнь снова спустили в унитаз за одну ночь. Хотя нет, чего это он. Задолго до того, как он вообще появился на свет, её спустили в унитаз. Так правдивее. Потому что его родители были уже прокляты. В резервацию их запихнули, чтоб они сдохли, потому что это концентрационный лагерь, как ни притворяйся бабушка, что здесь её родная земля. Это ложь. Просто маленький лоскут почвы посреди Скарборо, чтоб было где хоронить индейцев, когда те окончательно сдохнут.

Вик хорошо помнил это самое слово: Вакхтерон. Он поглядел на себя справа и слева, и новое лицо ему очень понравилось. Он решил, что это будет его маска, маска ложного лица, какую вырезали для себя в давние времена все ирокезы. Только их маски были добрыми, а его будет справедливой. Так уж водится, что лицо у справедливости злое и жестокое. И ещё красного цвета здесь маловато.

Тогда он взял кровоточащую руку и ногтями другой руки углубил рану. А потом окунул пальцы в собственную кровь и провёл всеми пятью пальцами под левым глазом.

У индейцев принято рисовать слёзы, чтобы было за что мстить.

* * *

Наши шаги гулко звучали в пустых коридорах. Люк держал меня так близко к себе, что я чувствовала спиной его глубокое дыхание. Он пытался казаться спокойным, но получалось у него плохо. Когда он грубо толкал меня в спину или задевал шею, я чувствовала, какой мокрой была его ладонь. Она слегка подрагивала. Со стороны даже Рамона выглядела решительнее него.

– Нужно вызвать наряд полиции и уйти отсюда, там же есть ваши люди, пусть решают эту проблему, – вот так она сказала, но Люк оставил её слова без внимания, молча подняв указательный палец. Он сам был как грёбаный Тонто-следопыт, над которым потешался.