Lurk
Шрифт:
— Как давно ты куришь?
Стайлз из рюкзака тетрадки и учебник, а потом — плеер и наушники. Этих вещей у него раньше не было — МакКолл отлично это знал, потому что новая техника для Стилински была чем-то вроде сенсации для начинающего журналиста.
Стилински поднял взгляд и снова всех осмотрел. Его стремительно покидали силы: слабость начинала медленно накатывать подобно волнам, а сознание словно грозило вот-вот провалиться. И Стайлз очень надеялся, что громкая музыка выведет его из этого амебного состояния.
— Я не курю, — просто ответил он, распутывая наушники. Стайлз помнил вчерашний день, проведенный с Лидией, но
— Ты куришь, — настойчиво проговорил МакКолл, — от тебя никотином за милю несет. И в твоем рюкзаке лежат сигареты.
Стайлз медленно опустил взгляд — в его распахнутом рюкзаке уже не было папок о незакрытых делах, он был весь наполнен пачками сигарет так, будто Стилински ограбил на досуге магазин.
— О, черт, — произнес он, нагибаясь и закрывая рюкзак на молнию. — Кажется, я немного увлекся.
Он взглянул на друга из-подо лба, а потом отложил плеер и наушники. Дышать снова становилось тяжелее, но Стайлз хватался за последнее человечное, что в нем осталось — за переживания о Малии и за любовь к Лидии. Это было его спасательным кругом, это позволяло ему держаться на плаву и не нырять на самую глубину.
— Я курю, — просто ответил Стилински, руками цепляясь за края парты так, словно оборотнем был он, а не Скотт, словно контроль над собственной агрессией был его проблемой, а не Скотта.
— И… давно? — МакКолл был растерян. Он хотел спросить: «Зачем?», он хотел уточнить: «С того момента, как ты спелся с этой ебнутой на всю голову Юкимурой?», он хотел взорваться: «Да что с тобой не так, Стайлз?», но МакКолл продолжал сверлить в своем друге дыру и покорно ждать ответа.
— Я… я не помню, — произнес Стайлз. Он нуждался в подпитке так же сильно, как последний торчок нуждается в даже самой разбодяженной дозе. Ему необходимо было вцепиться в кого-нибудь, выпить чье-нибудь отчаяние до дна, а потом… снова начать дышать. — Мне нужно… мне нужно выйти.
Он выхватил пачку из рюкзака и помчался к выходу. Скотт вскочил и направился за ним, но в это время прозвенел звонок — Финсток материализовался в проходе как чертов Гудини и, заорав на МакКолла, приказал ему сесть на месте. Скотт решил навострить слух, чтобы узнать, что же, черт возьми, происходит со Стайлзом.
Стайлз вышел в коридоры и прямиком направился в сторону туалетов. Он старался не зацикливаться на том, что мир вокруг него снова приходил в движение — его спасут несколько затяжек и холодная вода. У него ломка по чужим эмоциям и чувствам, но Малия все еще не пришла в себя — и это весомые аргумент, чтобы держаться подальше от использования своих новых… сил.
Парень открыл дверь и практически влетел в туалет, роняя из рук почку сигарету и последние силы. Ему даже до принятия не было так херово, как сейчас. Он подумал о Лидии — внезапно и совершенно не к месту, а потом медленно подошел к умывальниками и оперся на одну из раковин. Ноги начинали подкашиваться, тело наполнялось такой слабостью, что в сознании стучала лишь одна мысль: «Если закрыть глаза — станет легче». Стайлз посмотрел в свое отражение, и теперь он видел — незнакомец в отражении улыбался. Улыбался вымученно и устало, но так, словно знал, что победа будет за ним.
— Ты — не я, — произнес он своему отражению,
а затем внезапная головная боль сокрушила со всей силы. Стайлз закрыл глаза, ноги отнимались — он медленно опускался на пол, держась за раковину из последних сил. Жажда сковывала горло, а непонятно откуда взявшееся чувство голода вызвало тошноту. Стилински знал одно — из этого состояния его может вывести только Кира, но вместо нее он вновь подумал о Малии, а затем о Лидии.— Ты — не я, — повторил он в пустоту. Темнота уже окутывала его. Оставался один маленький шаг — опустить руки и рухнуть в пустоту.
— Но я — это ты, — раздался чей-то голос из темноты, а затем сознание пронзил чей-то тихий, ужасающий и леденящий хохот.
«Он стоит рядом, — пронеслось в мыслях, — он совсем-совсем близко». Все звуки вокруг стихли. И воздух перестал быть в дефиците. Спокойствие окутывало. Мрак поглотил полностью. Сдаться в очередной раз было так банально, так… безвкусно. Вот он сидит на полу уборной, совершенно не понимающий, что с ним происходит. Вот он разрывается между двумя девушками — недоступной Лидией и вполне досягаемой Малией, вот он оказывается меж двух зол — прошлой реальностью и будущей иллюзорностью. Вот он во власти Киры и под покровительством Скотта. У него никогда не будет определенности. Темнота — это единственное, что не содержит в себе противоречий, так почему бы ей и не поддаться, черт возьми?
3.
Но тьма рассеивается слишком быстро. Ее растворяют капли холодной воды и чьи-то пронзительные крики. Они — как кислота — растворяют материю мрака, оставляя только шипение и едкий запах. Стайлз открывает глаза, а затем делает глубокий вдох и чуть ли не подрывается с места — в него летят холодные осколки-капли воды, а свежий воздух проникает в легкие и наполняет кровь пьянительным дурманом. Парень открывает глаза, но свет режет, и он снова зажмуривается.
Тьма кажется ему такой родной…
Удары по щекам холодными ладонями вновь приводят в чувства. Слух начинает возвращаться — из тумана все отчетливее и отчетливее слышится собственное имя, а потом еще смешение каких-то бессвязных между собой слов. Удары по лицу холодными и мокрыми ладонями становятся все ощутимее и ощутимее, раздражительнее и раздражительнее. Тьма теряет былую привлекательность — Стилински распахивает глаза, выпрямляется и перехватывает чьи-то руки со всей силы, что еще в нем пульсировала. Когда зрение приходит в форму (как объектив в фотокамере), а слух настраивается на нужные частоты — мир становится прежним, и парень окончательно приходит в себя.
— Ненавижу! — его отталкивают. Следующая пощечина, которая прилетает, адресована уже не с целью привести в чувства, а с целью подкрепить выплюнутое слово хоть какими-то действиями. Стайлз ошарашенно таращится на девушку, сидящую напротив, и пытается убедить себя в том, что это действительно Лидия, а не его личная галлюцинация.
— Да что с тобой не так? — срывается с ее губ. Она толкает его в грудь, и Стилински упирается в стену. Он не помнит, как Мартин подтащила его к этой стене. Он без понятия, как она вообще здесь оказалась. Но она сидит рядом с ним на коленях в растрепанных чувствах. Ее руки дрожат. Ее глаза — заплаканы, страх в них плещется так, что вот-вот польется через край. Стилински ощущает ее отчаяние, знает, каково оно на вкус, знает, что ее эмоции дадут ему большую силу, чем эмоции всех остальных вместе взятых.