Lurk

Но Кира напомнила о четвертом правиле и взяла на слабо. Эмоции Стилински были притуплены — им руководили впечатления, сохранившиеся с детства, но сам Стайлз испытывал… интерес. Потому что правильная жизнь с правильными друзьями и до тошноты правильными нормами его… утомила. Он смело взял Киру, и они вместе скрылись в одном из бесконечных кругов ада, оставив за дверью внешний мир, с его моралью, обязанностями и правилами.

Кира нарекала этот полный пошлости и аморальность мир — миром теней, потому что от людей здесь остаются лишь тени, который ползут по стенам от свечений прожекторов и увеличиваются в своих размерах. Кира говорила много: о своей жизни в школе, о своей неразделенной первой любви, о том, как она училась жить по тем законам, по которым теперь живет сам Стайлз. Стилински слушал ее с интересом, потому что Кира не делила мир на хороший и плохой, черно-белое восприятие действительности было не про нее — она принимала мир во всем его многообразии красок, Стайлз завидовал этой ее способности и хотел научиться тому же. Его интерес к миру теней и его законом не означал того, что Стайлз отрекся от… прежнего мира. Он любил отца, Лидию, стаю и даже задроченный и до тошноты банальный кодекс чести МакКолла. Он любил утренний кофе и нескончаемые папки расследуемых запутанных дел. Стайлз Стилински, который открыл для себя новые оттенки, у которого появились свои секреты все равно оставался прежним — он был привязан к школе, к дому, к стае. Он осознавал свою амбивалентность, он осознавал, что теперь находится на этой грани до конца. Он осознавал и принимал, не ставя перед собой больше ни выборов, ни препятствий, ни ограничений. Ему нравилась музыка, ему нравился алкоголь, согревающий нутро, ему нравилась Кира. И единственное, чего он не мог просто принять, можно было свести лишь к одному вопросу:

— Сколько таких, как я ты уже создала? — он спросил ее, когда они выходили из клуба, пьяные, взмыленные и… молодые. Молодые настолько, что предстоящие года представлялись им вечностью.

— Не задавай вопросов — не услышишь лжи, — Кира улыбнулась, закинула руку на плечо своему новоиспеченному другу, и они оба поплелись по темным переулкам. Это был единственный вопрос, на который Юкимура не дала ответа.

2.

Стайлз пришел домой пешком, его джип эвакуировали на штрафстоянку. В обычной бы ситуации этого я расстроило, но Кира нашла даже в этом плюс, предложив пройтись пешком по ночному городу. Благодаря двухчасовой прогулке до дома большая часть алкоголя выветрилась: ноги не были ватными, а сознание — легким. Домой Стайлз пришел, когда на часах было около двух утра. Стайлз даже не удивился, найдя своего отца с початой бутылкой за кухонным столом. Парень остановился в проходе, засунув руки в карманы и даже не стараясь отсрочить момент неизбежного «нам надо поговорить». Как говорится, войны не избежать, ее можно просто отсрочить к выгоде вашего противника. Хотя такая пафосная философия сейчас вряд ли была бы к месту.

Джон подлил себе еще виски, когда услышал шаги в прихожей. Если честно, ему было бы проще, если бы Стайлз попросил поговорить обо всем утром, но парень не собирался этого делать. И Джон не знал, пугало это его или злило. Более того, он даже не знал, с чего начать — потому что впервые не имел ни малейшего понятия, что может быть причиной таких изменений.

— Мне звонили из школы, — он начал заведомо обреченную беседу, потому что подумал, что иногда лучше начать с банального. Так легче. — Ты демонстративно ушел с урока. Так еще и с сигаретой в зубах, — когда отец поднял взгляд на сына, он увидел мрачного, но абсолютно спокойного перед собой человека — ни взвинченности, ни усталости, ни каких-либо еще проявлений эмоций. Было не понятно, пил Стайлз или нет, носился по городу за очередной мистической дичью или отсиживался в каком-нибудь забытом дворе.

— Мне жаль, — это прозвучало сухо и наигранно. Стайлз стоял в проходе с засунутыми в карманы руками и таращился в пустоту. Он любил отца — где-то в глубине души — но сейчас ему хотелось отгородиться от всего мира.

— Ты пропадаешь на два дня. Потом ты шатаешься по дому с таким видом, будто по тебе проехался асфальтоукладчик. Затем у тебя появляется девушка, которая внезапно попадает в больницу, и на несколько дней ты запираешься в своей комнате, принимаешь снотворные пачками, не подпускаешь к себе не то что меня, но и своих друзей. Ты ничего не ешь — еда в холодильнике остается не тронутой. А теперь ты стал курить, уходить с уроков и пропадать неизвестно где до двух часов утра. Я… я не знаю, что меня пугает больше — то, что с тобой происходит или то, что даже Скотт не знает о том, что творится у тебя в голове.

Стайлз закатывает глаза на последних словах. Скотт — его друг, но не его нянька. Стайлзу вообще осточертела вся эта опека. Он устал кому-то что-то пытаться объяснить, он устал, что объяснений ждут от него. Ему больше не хочется этой чрезмерной опеки. Ему просто… нужно немного отгородиться от всех и побыть одному. Или с Кирой, которая не пытается его изменить или исправить. Да, уходить с урока с «сигаретой в зубах» было не лучшей идеей, и не лучшем способом стать еще более неприметным, чем он был, но… и сколько можно носиться за ним?

— Пап, — он подошел к столу, взялся за спинку стула, чтобы его отодвинуть, но почему-то решил не садиться за стол. Он предпочел нависать над отцом как грозовая туча, смотря сверху вниз и окончательно перенимая привычки Киры. Внутренний голос зашипел о том, что Стайлз слишком легко поддался влиянию этой мутной особы. — Я сожалею. Ладно? Это было… слишком.

— Когда ты говоришь, что сожалеешь… что конкретно из перечисленных мною твоих последних странностей ты имеешь в виду?

Джон взъелся — не нужно было обладать интуицией, чтобы понять это. Отец, может, и не хотел, чтобы разговор с сыном перешел в банальный семейный скандал, но если уж он начал с банального, то и продолжать стоило в том же русле. И потом, Джон устал. Устал молчать и делать вид, что ничего не происходит.

— А что ты считаешь странным? — Стайз прищурился, а затем пригнулся, облокотившись локтями о стул. Он нависал над отцом как детектив над главным подозреваемым. — Что я ухожу с уроков? Что переживаю из-за отношений с девушкой? Что замыкаюсь в себе тупо потому, что считаю, что никто меня не понимает? Но ведь… — он приближается, в его глазах — холодный блеск, и его сердце… покрыто коркой льда. — Я обычный подросток. Я веду себя как обычный семнадцатилетний подросток, пап. В этом нет ничего странного.

Джон смотрел в глаза сына, пытаясь понять, что же в его словах не так. Все было логично, все было предельно ясно, но то ли монотонность высказываний и отсутствие интонаций, то ли тщательно подобранные слова (что было вообще не характерно для Стайлза, у которого слова сыпались быстрее, чем их успевал обрабатывать мозг), то ли все вместе, но что-то определенно его смущало.

— Я не могу двадцать четыре на семь гоняться за всякой сверхъестественной хренью. Мне семнадцать, пап. Я хочу совершать опрометчивые поступки.

— Ты свершаешь их слишком много! — Джон резко поднялся. Стул с грохотом упал на пол — звон отразился от стен. Стайлз моментально, но плавно выпрямился. Теперь отец и сын были на равных.

— Я знаю, где грань. Мне уже не десять лет, и я больше не принимаю аддерол пачками. Хватит за мной носиться. Тебе. Скотту. Лидии. Дайте мне… возможность дышать самостоятельно, ладно?

— Ты уже и так ее получил, Стайлз. С такими темпами ты скоро останешься без друзей.

Стайлз усмехнулся, потому что прекрасно понимал, что разговор подошел к своему логическому и неизбежному тупику. Парень пожал плечами, затем усмехнулся и опустил взгляд. Когда он обратил его вновь на Джона, то произнес лишь одно:

— У меня будет Кира.

— Ты знаешь ее всего пару недель, Стайлз! — Джон, наверное, впервые сорвался на крик. Стайлз бы и отреагировал на это, если бы его сердце пропустило какой-то болезненный удар. Но сердцебиение было ровным. И сам Стайлз будто потерял способность к эмпатии.

— Не знаю, пап, — он говорил по-прежнему спокойно и в этот момент почему-то вспомнил, как спокойна была Кира на той загородной трассе. Словно она относилась ко всем этим земным волнениям с… пренебрежением. Стилински счас полностью разделял ее мировоззрение. — Иногда длительность отношений вовсе не показатель их прочности.

Он пожал плечами, а потом молча развернулся и отправился в свою комнату. Он слышал, что отец крикнул ему в спину: «А как же Малия?», но Стайлз решил не отвечать на этот его выпад. Он просто хотел принять душ и просидеть всю ночь в интернете за просмотром фильмов или порно. Он уже и не помнил, когда делал такие обычные повседневные вещи.

Зайдя в свою комнату, Стайлз захлопнул дверь и тут же спиной прижался к ней, закрывая глаза и напрягаясь так, словно все это время он маскировал огнестрельное ранение. Боль была чем-то средним между физическим переутомлением или эмоциональной истощенностью. Совесть или голос разума — но что-то определенно подсказывало, что два начала в Стайлзе все еще ведут непрерывную борьбу, и пока Стайлз не сделает выбор — эти скачки будут продолжаться. Такое объяснение внезапно нахлынувшей слабости шло в разрез с мировосприятием Киры и, как следствие, самого Стайлза.