Мама

Голос прозвучал мягко, понятно и с какой-то теплой иронией, что ли. Совсем по-домашнему. Так говорил иногда сержант. И сразу становилось понятно, что он не прав, а сержант прав. И становилось стыдно за эту неправоту.

— Рядовой Ричардсон, сэр, — ответил он.

— Откуда вы здесь взялись? Что вы здесь делаете?

Что они здесь делают? Что он здесь делает? Лежит, корчась от боли, с простреленными ногами, а может, и вовсе без ног, вот что! И Ричардсон сказал то, что сам услышал несколько минут назад как откровение.

9

Анри распрямился и повернулся к Славе.

— Он ничего не знает, дядька.

— Что он сказал? — быстро спросила Жанна.

— «Мы защищаем наших благородных собратьев несущих сюда мировые ценности, от проявлений агрессии» — повторил француз по-русски.

— Чего? — вылупилась на него Жанна.

— Да ничего. Торжество американской идеи править всем, диктовать свои законы и считать, что они благо для всех, — пояснил задумчивый Слава. — Спроси, сколько их здесь, и пошли.

К пулемету по дороге подошла наконец Эл.

— Солнышко, — улыбнулся ей Вячеслав. — Ты молодец. Ты все хорошо сделала.

Проститутка молча переступила через трупы, опустилась на колени и, вцепившись в Славину ногу, заревела навзрыд.

— Что с ней? — не понял тот.

— Дурак ты, дядька, хоть и беспредельщик, — отозвался француз. — Шок у девочки. Она, пока по дороге шла, раз двадцать умереть успела мысленно. Оставь ее, пусть отревется. А этот Лумумба не знает ничего. Так что переночуем здесь, а завтра двинем вперед, только осторожно.

— Пристрели его, что ли, чтоб не мучался, — пожал плечами Слава.

— «Пристрели», — передразнил француз. — Эх ты, беспредельщик.

10

Они говорили о чем-то. Ричардсон слышал голоса, но не понимал ни слова. И видел только темный туман и ноги. Две ноги и две ноги, четыре. И еще две. Сколько? Шесть и еще две. Восемь ног. А у него ни одной, только боль.

Ноги завертелись, его замутило, и негр снова закрыл глаза. Когда открыл, увидел лицо, говорящее по-английски.

— Я должен тебя убить.

— За что? За что убить? И за что вы по нам стреляли? — прошептал Ричардсон.

— Потому что вы стреляли в нас.

— Это приказ, сэр. — Ноги болели так, словно их вырвали с корнем и положили рядом. И боль была на него и на оторванные ноги одна, но помноженная на десять. А может, и на двадцать.

— Ты хочешь жить? — спросил мягкий, похожий на правого сержанта, голос. — Или ты хочешь умереть?

— Я не знаю, — устало прошептал он. — Я хочу, чтобы не болели ноги.

Выстрела Ричардсон не услышал, но ноги болеть и впрямь перестали.

11

Эл спала, привалившись к мешкам. Посапывала, как ребенок. И лицо у проститутки было тревожное, словно ей снился какой-то странный сон, подозрительно похожий на кошмар, хотя ничего кошмарного еще не приснилось.

Слава поворошил угольки в костре и поставил на них несколько банок с тушенкой. Тушенку нашли в палатке. Там же была рация, пара коробок с патронами и запас еды на неделю из расчета на семь человек. В палатку они залезать не рискнули. Лучше на свежем воздухе спать, но к пулемету поближе, чем не проснуться.

Трупы оттащили в палатку. Туда же перенесли и тех, которых постреляли в перелеске. Все шло не так плохо. Только машина оказалась к дальнейшему путешествию не пригодной. Два колеса изрешетило так, что залатать их уже было невозможно. А единственную запаску Слава потерял еще полгода назад, когда прорывался через городок, в котором творился настоящий беспредел.

— Э-эй! Дядька, ты баночки-то доставай, а то зажарятся, — вывел из задумчивости голос Анри.

Слава начал потихоньку выуживать консервы из костра. Анри некоторое время наблюдал за его потугами, наконец сподобился помочь. На место вернулся уже с жестянкой тушенки. Морда у француза была довольной. Даже когда начал доставать ножом из раскаленной банки куски горячей тушенки, умудрился сохранить на лице выражение простой житейской радости.

То ли банка ему досталась чересчур горячая, то ли еще что, но первый же кусок тушеного мяса ожег рот, и дальше вкус уже почти не чувствовался. Зато желудок, начав наполняться, принялся урчать, будто требовал еще.

Анри тем временем откинул опустевшую банку, облизал нож и растянулся на земле.

— Какая ночь, — выдохнул француз почти мечтательно. — Какие звезды!

— Ночь как ночь, — Слава быстро глянул на Эл, девушка спала. — Ты что-то сказать хотел? Так говори, она спит и не услышит. А больше тут нет никого.

— А эта? Звезда стрельбы из автомата по движущимся и неподвижным целям?

Вячеслав пожал плечами:

— Она по лесу бродит. Не то разведка, не то прогулка. Черт ее знает. Говори, что хотел.

Анри помялся, что было для него удивительно, посмотрел на Славу снизу вверх. Заговорил так, будто кидался головой в омут:

— Скажи-ка, дядька, ты не передумал?

— Не передумал что? — уточнил Вячеслав невозмутимо, хотя догадался, о чем речь.

Француз тоже уловил это понимание, тут же насупился:

— Не валяй дурочку, дяденька, все ты прекрасно понял. Мы зашли слишком далеко. Американцев видел? Думаешь это случайность? А я вот думаю, что мы лезем в такие дебри, в которые лучше не соваться. Опасно играть в чужие игры, по чужим правилам. Особенно если ты, не зная правил, лезешь в высшую лигу и игра идет не на деньги, а на жизнь.

— Сколько патетики, — пробормотал Слава набитым ртом.

Он наконец совладал со своей порцией тушенки и бросил жестянку в костер. Внутри банки вспыхнуло пламя и жесть начала быстро чернеть.

— Никакой патетики, — огрызнулся сутенер. — Просто сомнение. Оно действительно нам надо?

— Оно надо мне, — ответил Слава. — Вас я за собой не тяну, можете уходить.

— Ты не понял, — огорчился француз. — Я не о том. Я же сказал, что пойду с тобой до конца — значит, пойду. Девочки тоже. Жанна получила приказ от своей сумасшедшей тетки, это для нее важно. А Эллочка-проституточка не то втюрилась в тебя, уж прости, не пойму за что, не то у нее есть еще какая-то причина, о которой мы с тобой и не догадываемся.