Мама

— Какая причина? — насторожился Слава.

— Не знаю, — пожал плечами француз. — Я много думал об этом. Еще раньше думал, когда она с тобой убежала. И так ничего внятного и не изобрел. Не сходится у меня что-то с ней. Не хватает какого-то звена в цепочке, — француз резко оборвал себя, отмахнулся не то от мыслей, не то от Славы. — Но я не об этом. Ты скажи вот что, ты уверен, что надо лезть во все это? Еще не поздно повернуть обратно.

— Вспомни своего Борика, — заговорил вдруг Вячеслав. — Неужели его смерть для тебя ничего больше не значит? Вспомни родителей.

— Те, кто виноват, уже наказаны, — тихой скороговоркой откликнулся француз. — Убивать президента ради собственной обиды я не собираюсь.

— Так и я не собираюсь. Я понять хочу. Зачем все это? Для чего? Ведь добивался же он чего-то, ведь не от скуки же он так со страной поступил.

— Про вождя мирового пролетариата когда-то говорили, что он немецкий шпион, — ни к кому не обращаясь, задумчиво протянул француз.

— Намекаешь на американцев? Плохо мне верится, что президент, какой бы он ни был, был американцем. А потом, чего гадать? Дойдем до президента и спросим.

Анри поднялся с места, на роже француза почему-то играла задорная улыбка:

— Знаешь, почему ты беспредельщик, дядька? Не потому, что для тебя закон не писан, нет. А потому, что ты не чувствуешь ответственности.

— За что?

— Не «за что», а за кого. Помнишь полудетскую сказку про маленького принца? Мы в ответе за тех, кого приручили, дядька.

— Я даю право выбора, — с нажимом повторил Слава. — Я не держу, можете уходить. Это мое дело.

— Ты держишь, дядька, — спокойно ответил сутенер. — И ты активно не хочешь в этом признаваться. Даже себе, потому что это накладывает на тебя обязательства, от которых ты пытаешься отгородиться. Тебе неудобно замечать, что ты уже давно не один и ответственность несешь не только за себя. И ты не замечаешь этого.

Анри встал и молча пошел к черным в ночной темноте деревьям.

— Ты куда? — окликнул Слава.

— За грибами, — хихикнул француз. — Не дрейфь, дядька, я вернусь.

Слава кивнул, словно получил подтверждение каким-то своим мыслям, и вперил взгляд в костер. Языки пламени весело вылизывали черную от копоти жестянку из-под тушенки.

Черненькая! А ведь была такой чистенькой, светленькой. Как же все просто и сложно. Как черненькое быстро становится беленьким, а беленькое черненьким. И всю жизнь так. И не бывает, чтобы человек беленький вдруг стал черненьким. Это беленькое и черненькое — оно все наносное. Краска. Можно взять кисть и перекрасить, можно смыть растворителем, можно посмотреть сквозь цветные стекла очков, наконец. Черненькими и беленькими делают человека не только и не столько его поступки. Черненьким или беленьким делают его окружающие, которые трактуют поступки по-своему. Черненьким или беленьким его делает собственное отношение к сделанному. И еще многое помогает раскрашивать человека в какой-то цвет. А какой он на самом деле? Какого цвета человеческое существо? Душа человеческая?

Вот лежит девушка, спит, милая, добрая девочка. Беленькая? Но при этом проститутка. Какая теперь? Черненькая? А чем перекрасили? Моралью общественной. Так ведь нет теперь морали общества. Нет, потому как общества нет. Так что же перекрашивает ее из одного цвета в другой? И какая она? Пока торгует своим телом — негативная, а когда спасает нескольких человек от смерти, выставляя это самое тело под пулеметные пули? Что, сразу позитив пошел?

Или как там сказал этот философ доморощенный? Добро должно быть. Да, безусловно. Только что есть добро и что есть зло? И что мерило этим полюсам? Мораль? Полно, мораль приходит и уходит. Совесть? Так ведь она у каждого своя. А у кого-то ее, говорят, и вовсе нет.

Сложно все, сложно. И те, кто ставят рамки типа добро-зло, черное-белое, хорошо-плохо, лишь упрощают ситуацию. Очень упрощают. А что делает он сам? Ведь он усложняет все.

Слава посмотрел на спящую Эл и растерянно улыбнулся непонятно чему. Как жить-то правильно? По совести, говорят. Только непонятно, как это — по совести.

12

Ей снились пальмы и бунгало. Только теперь не было солнца. Море стало хмурым и холодным, небо почернело. Ветер тучами поднимал песок. И волны накатывают огромные, словно море пытается в остервенении схватить что-то с берега и утащить к себе в утробу.

Так бывает перед бурей. Эл знала это, хоть видел штормовое море лишь раз в жизни, зато запомнила навсегда.

Накатила волна огромным беспощадным валом и отхлынула. На берегу стоял тот, кто много лет приходил лишь во сне. Он сделал несколько шагов вперед и остановился. Накатывающиеся волны разбивались о его фигуру, как о прибрежный риф.

Эл молчала, понимая, что теперь, когда он смотрит на нее и готов слушать, она не знает, что сказать.

— Ты говорила, что меня ищут, — констатировала фигура спокойным, но словно громом звучащим голосом. — Ты не забыла об осторожности?

— Он не причинит вреда, — словно оправдываясь заговорила Эл. — Он…

— Прежде ты думала иначе, — пророкотал голос.

— Прежде ты меня не слушал. Ты никогда меня не слушал.

— Ошибаешься.

Фигура повернулась спиной и отступила.

— Стой! — закричала Эл.

Никто не ответил. Накатила волна, и на берегу никого не осталось. Вторая волна — и не стало бунгало с пальмами. Третья — и все… Ни моря, ни пляжа, ни свинцового неба. Лишь чернота, в которую она падала непонятно с какой скоростью и непонятно сколько времени. Может, секунду, может, годы, может, вечность.

13

Эл вскрикнула и проснулась. Черноту разорвал огонек костерка. Рядом сидел Слава, смотрел на нее с вниманием, какого никогда от него не ожидала.

— Кошмар приснился? — спросил он.

— Нет, человек из прошлого.

Она села, потирая онемевшую руку. Вячеслав подхватил палочку, принялся разгребать угли.

— Кошмар мне снился последний раз в детстве, — продолжила Эл. — Знаешь, когда снится что-то светлое и хочется до него дотянуться. И ты понимаешь, что не просто надо добраться, заполучить это, а ты жить без этого дальше не можешь. И ты начинаешь бежать к этому, а расстояние от тебя до него отчего-то сохраняется. Осознание недостижимости, вот что мне снилось. И когда я поняла, что мне не добраться до этого, проснулась в холодном поту.

— Странный сон, — Слава поставил новую жестянку с тушенкой на угли.

— Страшный, — поправила Эл. — Жуткий, до поросячьего визга жуткий. Я тогда, помню, папе рассказала об этом. И знаешь, что он мне сказал?

Слава не ответил, и Эл продолжила:

— Он сказал, что значительно страшнее, когда не снится ничего светлого. Когда снится сплошная тьма. И весь мир заливает тьмой, и ничего, кроме этой темени, не остается. И вся эта тьма от тебя. Она стекает с твоих рук.

Слава молча достал банку из костра, протянул Эл:

— Ешь. Не самое плохое мясо, хоть и соевое.

— Мне сейчас приснилась эта тьма, — словно не слыша его, добавила Эл. — Только она не текла. Она нахлынула, и я в нее провалилась.

14

— Не двигаться!

Шепот раздался у самого уха, и Анри подпрыгнул от неожиданности. Обернулся затравленно. Рядом стояла Жанна. Откуда взялась? Ведь шел осторожно, вслушивался в каждый шорох. И готов поклясться, что не было здесь никого.

— Как вас легко напугать, сильный пол, — издевательски улыбаясь, сказала автоматчица.