Марионеточник
Шрифт:
– Ты мне снишься, Мари, – сказал Гордей, беря её за руку. – Там нет воспоминаний, но есть сны.
Обманывал ли он её? Вероятнее всего, да. Но Марфе хотелось верить. И она поверила.
Они расстались на самой границе болота. Обнялись, поцеловались в последний раз. Чтобы удержаться на ногах, Марфа прислонилась к стволу берёзы. Когда она провожала взглядом широкую спину своего мужа, глаза застилали слезы, а из груди рвались рыдания. И Марфа дала себе волю. Здесь, вдали от живых и мёртвых, в царстве туманов и Мари, она могла, наконец, побыть слабой и
Вот и всё… Она оплакала тех, кого никогда не сможет похоронить. Она приняла на себя ответственность за тех, кому ещё нужна её помощь. Она почти смирилась…
Марфа поднялась с колен, одёрнула пропитавшуюся водой юбку и увидела в тумане силуэт. Болото ничего не отдавало поутру. Свои порождения оно высылало в дозор только ночью. А людям на болоте делать нечего. Но тот, кто приближался к Марфе, определённо был живым человеком.
– Мари? Маша?.. – Хриплый мужской голос был одновременно знакомый и незнакомый.
– Гордей?.. – Марфа не верила своим ушам.
Неужто её рассудок не выдержал пережитого, и теперь ей всю оставшуюся жизнь будет мерещиться голос мёртвого мужа. И голос… И сам муж…
Из тумана к ней вышел не молодой мужчина, а рослый, ещё крепкий седовласый старик. Таким Гордей стал бы, если бы они прожили свои жизни, как одну. Если бы никогда не расставались. Он шёл, едва заметно сутулясь, слегка припадая на левую ногу.
Марфа сделала шаг навстречу этому такому знакомому и одновременно незнакомому мужчине, а потом, вглядевшись в его испещрённое морщинами, но не утратившее благородных черт лицо, бегом бросилась ему на встречу, упала в крепкие объятья, прижалась к груди, в которой часто и гулко билось живое сердце.
Марь, неласковая, а порой и жестокая мать, решила явить ей свою милость. Марь вернула ей мужа…
Глава 37
Умирать было больно, но Серафим смирился и с этой болью, и со своей судьбой. Он выполнил обещание! Совесть его теперь чиста, а дух крепок.
Оказалось, что не крепок! Когда его штаны начали тлеть, опаляя кожу ног жаром, когда дышать стало совсем нечем, Серафим закричал. Крик его сизой птицей рванул к чёрному небу, продираясь сквозь дым и сноп искр. Серафим ни о чём не просил и ни о чём не сожалел. Ему просто было больно.
– Дитя… – Шёпот был ласковый, а прикосновения невидимых рук прохладные.
Так его касалась мама, когда он болел и метался в горячке. Вот только сейчас Серафим не болел, а умирал. А может, уже умер?
– Мамочка?.. – позвал он, но не услышал собственный голос.
– Глупое и отважное дитя…
Жар почти прошёл. Боль в обожжённых ногах тоже. Снизу, из самых недр торфяников, поднималась упоительно прохладная и упоительно свежая болотная вода. Она поднималась всё выше и выше, баюкала Серафима в своих ласковых объятиях, забирала боль и страх, дарила спокойствие.
– Он хочет забрать у меня и тебя тоже… – Вода не только баюкала, вода разговаривала с ним. Серафим закрыл глаза, улыбнулся. – Он всё ещё надеется, что сможет меня победить. Бедный ребёнок… Маленькое, огнекрылое чудовище… Моё нелюбимое дитя…
Серафим не знал, про кого рассказывает ему вода, но слушал очень внимательно.
– Я могу убить его одним лишь вздохом. Ты знаешь, как дышит болото, дитя?
Он знал. Когда болото дышит, на поверхности появляются большие газовые пузыри, которые лопаются и накрывают всё смрадом.
– Я могу затопить его мир, погасить его огонь…
Это хорошо, что она может гасить огонь. Без огня умирать не так больно.
– Но он моё порождение, моё нелюбимое, брошенное дитя. Разве могу я поступить с ним ещё более жестоко?
Нельзя. Ни с кем нельзя поступать жестоко. Детей нужно любить и нельзя бросать. Дети не рождаются злыми, они становятся такими без любви.
Наверное, она его услышала, потому что ласково потрепала по волосам, качнула на волнах, как в люльке. Серафим теперь парил в воде, как птица парит в небе. Ему нравились птицы так же сильно, как Катюше.
– Разве могу я позволить ему убить тебя?
А ему уже совсем-совсем не страшно! Такая ласковая смерть – это не наказание, а благословение.
– Не могу. И не позволю. Ты должен только захотеть.
Что он должен захотеть? Вернуться в мир, где его постоянно называют блаженным и потешаются?..
– Никто и никогда больше не назовёт тебя юродивым, мой мальчик. Никто и никогда больше не посмеет над тобой потешаться. Ты будешь умнее, хитрее и сильнее их всех. Весь мир будет у твоих ног.
А что взамен? В каждой сказке нужно что-то отдать взамен. Серафим знал. Он любил сказки и слушал их очень внимательно.
– А взамен я возьму твою боль и твою душу. Обещаю, тебе больше никогда не будет больно. Обещаю, ты станешь таким умным, каким мог бы стать, если бы мой жестокосердный сын не отнял у тебя разум.
Ум в обмен на душу? И никто и никогда больше не назовёт его дурнем?! И не придётся никого просить почитать ему сказку, потому что он сможет читать сам?!
Человеку свойственно хотеть то, чего у него нет. У Серафима не было ума. Он не знал иной жизни, потому жил легко и просто, но где-то в глубинах его сознания зрело горькое чувство несправедливости.
– Ты должен только захотеть, и всё будет. Это будет мой тебе дар. Я верну тебе отнятое, мой мальчик.
Серафим уже почти решился, но спросил:
– Как же я без души?
Наверное, если бы он был умный, то даже не сомневался бы, а он всё ещё медлил.