Марионеточник
Шрифт:
Никого не было…
– Серафим?.. – Этот голос он узнал бы из тысячи. Да, его звучание изменилось, стало слабее, пошло трещинками. Но это был её голос.
– Тётушка?
Серафим сделал шаг к двери и замер. Его не пускали дальше символы, предназначенные для защиты обитателей дома от нежити.
– Маша, кто там?
За спиной тётушки Марфы появился старик. Он был высок, жилист и, несмотря на преклонные годы, ещё крепок. В руке он держал охотничье ружье.
–
Она тоже казалась старше, суше и даже ниже ростом. Взгляд её черных глаз буравил Серафима. Ему вдруг почудилась боль в груди, в том самом месте, куда смотрела его некогда любимая тётушка.
– По всему видать, гость я теперь не только нежданный, но и незваный! – Серафим кивнул на порог, а потом добавил: – Доброй ночи, дядя Гордей! Рад видеть тебя в здравии!
На самом деле он не был рад. На самом деле ему было всё равно. Эти настороженные старики казались ему знакомыми, но чужими. Они не вызывали в душе Серафима ровным счётом никаких чувств. Наверное, потому, что нет у него больше души…
– Что ты такое? – спросил старик сиплым, но всё ещё крепким голосом.
– Я Серафим. – Он отвесил шутовской поклон. – И я выбрался из такой же норы, что и ты, дядюшка. А ты, я смотрю, не рад моему чудесному возвращению?
На лице старика было недоверие пополам с острым желанием поверить.
– Что-то больно долго ты выбирался…
– Долго?..
– Десять лет.
Не было в новой чудесной жизни Серафима больше места потрясениям. Так что эта новость его тоже не удивила. Она просто требовала осмысления.
Десять лет. Значит, в торфяной яме он провёл не минуты, а годы. Значит, мир и в самом деле изменился. А вместе с ним и люди, которых Серафим когда-то знал и любил.
– Значит, десять лет, – повторил Серафим, смиряясь с действительностью. – Понимаю вашу растерянность. Наверное, вы думаете, что я один из них. – Он кивнул в сторону болота.
– А кем ещё ты можешь быть? – спросил старик и попытался задвинуть тётушку Марфу себе за спину.
– Погоди, Гордей! – сказала она тоном, не терпящим возражений.
Серафим улыбнулся. Изменился мир, но не характер тётушки. Она решительно переступила порог дома и посмотрела на Серафима долгим, изучающим взглядом, а потом обняла. Он стоял неподвижно и лишь спустя несколько мгновений осторожно обнял её в ответ.
Так они и стояли. Она, прислушиваясь к ровному биению его сердца. А он – к самому себе. Эмоций не было, был только трезвый расчёт.
Как ни крути, а эти старики – его единственная родня. Кто, как не родня, поможет в беде? Не то чтобы Серафим считал бедой своё немного затруднительное положение…
– Ты не угарник, – наконец, вынесла вердикт тётушка и отстранилась от него. – Но ты больше не прежний Серафим.
В ответ он пожал плечами, а потом попросил:
– Мне бы поесть. Десять лет во рту маковой росинки не было.
– В дом не пущу, – сказала тётушка строго. – Пока тепло, жить будешь в бане, а там решим.
Серафим удовлетворённо кивнул. Прагматизм этой женщины был ему понятен, а забота даже приятна.
– Еду сейчас вынесу прямо сюда. Гордей, включи свет!
Старик вздохнул и потянулся к стене. Послышался щелчок, и над дверью зажглась лампочка.
– Электричество? Здесь? – Серафим удивлённо приподнял брови.
– Десять лет прошло, мой мальчик. – Тётушка снова окинула его внимательным взглядом, а потом сказала: – Я рада, что ты вернулся!
– Я тоже рад, – соврал он.
Глава 38
В бане Серафим прожил до самых холодов. Время, отведённое ему на знакомство с новым миром, он тратил с умом. Первым делом он обучился грамоте. Дальше было проще, дальше он просто читал книги. Сначала это были книги из личной библиотеки тётушки, потом школьные учебники, книги из сельской библиотеки и вся доступная периодика. Серафим поглощал знания, как изголодавшийся человек – хлеб. Увлёкшись, он забывал есть и спать, а тётушка ворчала на него за это.
Дядюшка Гордей первое время относился к Серафиму настороженно. Может, опасался, что его некогда горячо любимый племянник рано или поздно перекинется в угарника. А может, и вовсе больше не видел в нём своего некогда горячо любимого племянника.
Тем не менее время шло, и все они пообвыклись. Серафим с их осторожной, но какой-то болезненной заботой. А они с тем, что он теперь иной. Ведь пылающие на пороге символы – это лишь малая часть случившейся с ним трансформации.
Пожалуй, дядюшка понимал Серафима даже лучше, чем тётушка. Вдвоём они ходили на болото, когда им обоим становилось невмоготу. Марь даровала им новую жизнь, но не отпускала, тянула назад, то в трясину, то на торфяники. Только на болоте Серафим чувствовал себя по-настоящему живым. Только там окружающий мир делался чуть ярче, чуть объёмнее.
Серафим никогда не спрашивал у дядюшки о его чувствах. Не было в этом нужды, потому что дядюшка явно чувствовал то же самое. Марь не забрала у него душу, но что-то всё-таки оставила себе на память. Серафиму иногда казалось, что дядюшка тоскует по безвозвратно потерянному времени.
Их объединяло и ещё кое-что. Они оба были изгоями, людьми без документов, внятного прошлого и ясного будущего. Дядюшка сторонился людей. Собственно, о самом его существовании знали лишь единицы. Но даже они не подозревали, кто он на самом деле.
Правду знала лишь Катюша, выросшая из маленькой ясноглазой девочки в красивую девушку. Она знала и про собственного деда, и про Серафима. Ей никто ничего не рассказывал, но кровь – не водица. Или наоборот водица? Тёмная болотная водица, нашёптывавшая своим девочкам тайны, показывавшая сны и дарившая удивительные силы? Пожалуй, так оно и было, потому что появлению Серафима Катюша не удивилась. Она, как и тётушка, обняла его, прижалась щекой к его впалой груди, чтобы проверить, бьётся ли его сердце. Сердце билось, и Катюше этого было достаточно. А Серафиму было достаточно того, что не придётся вычёркивать её из короткого списка «своих» людей. «Своих» у него было всего четверо: тётушка Марфа, дядюшка Гордей, Катюша и Феликс.