Мила 2.0

— Нет, не нужно, она пойдет сама. Вы свободны.

Мужчины переглянулись. Тот, что был пониже, пожал плечами. Затем оба развернулись и вышли, дверь за ними закрылась.

Лукас сделал мне знак следовать за ним. Я шла, глядя ему в спину, а в голове снова и снова звучало одно слово.

Убрать. Убрать.

Убрать.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава тридцать третья

В пустом коридоре походка Лукаса стала выглядеть еще более неровной; он тяжелее наступал на левую ногу, подошва ботинка слегка шаркала по бетону. Я сосредоточилась на этом наблюдении, пытаясь взять себя в руки.

Поездка на лифте прошла в молчании, как и начало пути по коридору.

Я смотрела на его напряженные плечи, на взъерошенные волосы, которые упорно отказывались лежать ровно, и тут в мое сознание закралась неожиданная мысль. Что, если он молчал, потому что хотел отдалиться от меня? То есть ему даже не нужно было напрягать свои гениальные мозги, чтобы понять, что я провалила испытание. Так что, может, он просто морально готовился к тому, что меня скоро не станет.

Не станет. В горле задрожал резкий смех. Видимо, мой мозг решил прибегнуть к эвфемизмам, чтобы приговор звучал удобоваримее. «Меня не станет» значило «меня перепрограммируют» или, хуже того, «меня ликвидируют».

Как это ни назови, но кто-то щелкнет парой выключателей, и я как личность исчезну навсегда.

Если меня перепрограммируют, я вспомню после этого маму? Нет, она ничего не будет для меня значить. Станет просто каплей в море лиц. Я обхватила себя руками за талию, поежившись. Хуже того — ее накажут за мои ошибки, Холланд предупреждал. Да за одно только похищение имущества вооруженных сил США ей грозило пожизненное. Если б только я прошла все испытания… Я была так близка, так близка к тому, чтобы спасти ее…

Я остановилась, уставилась в пол и попыталась успокоиться, хотя и не знала зачем. Все было кончено. Скрывать свои эмоции было поздно, сейчас это уже не могло нас спасти.

В приступе паники я рванулась к Лукасу и схватила его за рубашку. Сквозь ткань отчетливо чувствовалось биение его сердца, словно свидетельство его человечности, его внутренней порядочности.

Но я слишком хорошо знала, какой ложью может оказаться этот мерный ритм.

— Я знаю, что в последнем испытании я все равно что подписала себе смертный приговор… хотя, наверно, вряд ли можно убить то, что никогда не было живым, да?

У меня вырвался звук, подозрительно похожий на всхлип. А потом горло сжалось от пронзившего меня ужаса. Что бы они ни говорили, я была живой. По крайней мере, отчасти. Потому что в моем сознании осталась только одна ясная мысль — все мое существо кричало: Я не хочу умирать.

Я не хотела умирать. Особенно когда и пожить-то толком не успела.

Я сжала кулаки, дожидаясь, пока чувство, сдавившее мою грудь, немного ослабнет, и я смогу говорить относительно спокойно.

— Послушай, я понимаю, что для меня ты ничего не сможешь сделать, — сказала я наконец, — но ты можешь хотя бы попытаться добиться того, чтобы мама была в безопасности? Если меня не станет, она не создаст вам больше проблем. У нее не будет на это причин.

Лукас смотрел мне прямо в глаза, так пристально, как будто заглядывал глубоко внутрь меня и искал там что-то. Как будто он мог видеть меня насквозь, мог узнать, что скрывается под моей внешностью. Захотелось попросить его рассказать мне, если он найдет там что-то неожиданное. Потому что, хотя я уже точно знала, что не была человеком — не считая горстки клеток — и даже видела доказательство этому на экране компьютера в ремонтной мастерской, я по-прежнему представляла себя изнутри такой же, как любая другая шестнадцатилетняя девушка. Кровь, органы, кости. Мозг и бьющееся сердце. Надежды и мечты, страхи и печали. Они могли рассказать мне правду, но они не могли заставить меня принять ее.

Лукас поднял руку, неуверенно подержал ее в воздухе, а потом снова засунул в карман.

— Мне нужно отвести тебя во временную камеру, чтобы закончить отчет для генерала Холланда, — сказал он, безучастно глядя в точку где-то над моей головой. — Его нужно отправить в ближайшее время.

Я оцепенело кивнула.

— Только… сначала тебе придется отпустить мою рубашку.

Возник неловкий момент, когда я поняла, что по-прежнему цепляюсь за его рубашку как за спасательный круг. Буркнув «извини», я поспешно выпустила накрахмаленную ткань и, отступив, увидела, что на ней остались отчетливые коричневые полосы. А я и забыла. Во всем этом хаосе я совершенно забыла, что я вся в грязи.

— Испачкалась, — зачем-то сказала я.

Лукас посмотрел вниз, как будто сам этого не заметил.

— Отстирается, — пробормотал он.

Мы прошли еще один коридор и свернули в другой. В последнем было много дверей. Я замедлила шаг, мое внимание привлек первый же стальной прямоугольник. Может, мама была за этой дверью? Или за этой? Или за следующей?

— Здесь ее нет, — тихо сказал Лукас, тоже замедлив шаг. — Ее держат в другой части здания.

Признав поражение, я медленно отвела взгляд от двери. Парень мог солгать, но почему-то я ему поверила.

Маму могли прятать где угодно.

Пройдя мимо еще двух одинаковых дверей, Лукас остановился и толкнул узкую дверь справа.

— Душ, — сказал он. — Можешь не торопиться.

После пятнадцати минут тщательного мытья мочалкой я вышла из душа, наконец-то чистая и в своей старой одежде, которая аккуратной стопкой лежала на табуретке в углу.

Перед третьей дверью от душа Лукас провел знакомый ритуал с кодовым замком.

Когда раздался сигнал и дверь тяжело отъехала в сторону, я вошла, не заставляя себя просить, и без энтузиазма оглядела камеру. Она была крошечной, даже меньше моей комнаты на ранчо Гринвудов.

Размеры: 2,1 м на 2,1 м.

У меня даже не хватило сил на раздражение, несмотря на то что я и в этот раз пережила бы без этих ценных сведений.

Смотреть там было особо не на что. Узкая койка у противоположной стены, на ней аккуратно сложенное оливково-зеленое одеяло. На правой стене маленький стальной унитаз. Голый бетонный пол. И едкий запах хлорки, выжегший следы предыдущих обитателей.

Это была комната без особых претензий, комната, которая не пыталась выдавать себя за что-то иное, чем она была на самом деле, — тюремной камерой.

Возможно, в ней я буду спать в последний раз в жизни.

На меня навалилась усталость, напоминая о том, что людям — даже поддельным — нужен отдых. Сделав два шага, я оказалась у кровати и села. Я задумалась, настоящая ли это была усталость, или мой мозг как-то определял, в какой момент подавать фальшивые сигналы. Может, момент вычислялся на основе объема физической активности моего тела — как при расчете продолжительности тренировок, — потому что вычислить его исключительно по времени было бы явно невозможно, слишком много других факторов.