Молодость
Шрифт:
— Которые понесли раненого комбата?
— Вот вот. Этого комбата наши парни подобрали южнее Орла и ночью плыли с ним в лодке по реке через весь город, кишащий деникинцами. Здорово придумано?
— Да-а! Смекалкой ребята не обижены, — и Семенихин опять, как раньше при виде Федора Огрехова, удивился, что люди эти, одетые в пропотелые шинели, вовсе не замечали своего подвига и меньше других походили на героев.
Разговор о лазарете, готовый превратиться в острую стычку, командир полка не возобновлял. Только хмуро и неодобрительно косил взглядом на шинель комиссара, проколотую у плеча.
Подошел
— Люди просятся обратно ко мне. Видать, после Кшени лиха хватили… До настоящего дела тянутся!
— Бери, — согласился Семенихин. — Да не теряй больше!
Обозленные неудачей корниловцы стреляли из серой, затопленной студеным туманом лощины. Но подавленно-нервный огонь их не причинял красноармейцам вреда.
Облюбовав удобный бугорок, Николка тотчас установил трофейный пулемет и дал ответную очередь в сторону врага.
— Что, парень, благодаришь за гостеприимство? — усмехнулся Степан.
Николка крутнул головой на тонкой шее, рассудительно сказал брату:
— У нас белым — одна цена! Поглядишь на них издали — банда! А вот между собою они, если хочешь знать, совсем люди различные. Я видел офицера — его называли «поручиком от сохи»… Камардин фамилия.
— Наверное, кулацкий сынок, — заметил Степан. От таких всегда отворачивались чистокровные бары.
— Нет, Камардин — учитель из Батайска. Очень правильный человек: над пленными не дал издеваться… Заграничного обмундирования не носит, погоны себе карандашом на плечах нарисовал. И храбрый—сами марковцы признают.
— Ага! Идейный, значит. Ну, для нас безразлично, кто там прет на Москву по идейным соображениям, а кто — в шкурных интересах. Идеи тоже бывают разные… Словом, ты целься лучше и бей подряд!
Николка промолчал. Вдруг он, что-то вспомнив, начал распоясывать шинель, подаренную Севастьяном Пятиалтынным. Озябшие пальцы плохо слушались, высвобождая из петель латунные пуговицы английской работы.
— Братка, дай-ка ножичка!
— Зачем?
— Дело есть…
Взяв перочинный нож, мальчуган расстегнул рубаху и распорол воротник.
— Кажись, не промокла… На!
Развернув бумажку, Степан узнал почерк Насти. Он читал, вытирая мокрый от волнения лоб:
«…недавно к нам в отряд прибыл Федор Огрехов. Привела Матрена. Теперь у них началась своя жизнь. А Клепикова похоронили в деревне Каменка. Там он скрывался у кулаков до самой смерти и, говорят, какой-то доктор приезжал из Орла его лечить… В коммуне опять хозяйничает Витковский, но мы следим за ним. Забота наша — как лучше помочь Красной Армии. Обо мне не беспокойся. Жду, Степа, кончайте там скорее!»
— Откуда это у тебя? — спросил Степан переводя взгляд с записки на Николку.
— Как откуда? У наших был.
— Постой… Разве Настя не уехала с коммуной?
— И Настя, и отец, и много еще коммунаров остались. Отряд партизанов создали. Гранкин там пулеметчиком.
«Настя! — подумал Степан. — И тебя война разлучила с детьми, с домашним кровом».
До прихода Николки у него была надежда, что семья целиком эвакуировалась в глубь страны. Он грустил о родных, но утешался мыслью,
что они в безопасности. И вот мысли пошли вразброд… Степан представлял себе трудности партизанской борьбы. Представлял скитания детей с беспомощной старухой… Где они? Есть ли крыша над ними в такую непогоду?В морозной седине октябрьского утра грохнул первый орудийный выстрел. Его повторило раскатистое эхо лесов, долины, рек и волнистых степных косогоров. За первым выстрелом ударил второй, третий. И вдруг, сотрясая землю, забухало и застонало все пространство от Орла до Дмитровска. Все новые и новые батареи включались с обеих сторон в гигантскую огневую работу. Маневрируя по железнодорожным путям, били залпами бронепоезда. Стальные жерла орудий «Канэ» силились заглушить русскую артиллерию.
Степан напряженно смотрел в туманную даль, за Оку, где сейчас двигались навстречу врагам полки Ударной группы. Он представлял себе твердую поступь стрелков и сокрушительный полет червонных казаков.
«Да, Настя, — думал Степан, — ты правду написала: надо кончать!»
Гремела утренняя канонада. Снаряды, завывая в небе, распарывали белые тучи, и мириады снежинок, подхваченных ветром, носились над изуродованной землей.
Не заметил в боях и походах Степан, как золотыми рощами отпылала осень, как порвались голубые струны паутины, унизанные алмазами росы. Наступала зима. Она застала тысячи людей в поле, далеко от домашнего тепла. И некогда было сердцу порадоваться дивному узору падавших снежинок, их первозданной белизне.
Глава тридцатая
Из окна своей комнаты Ефим следил за офицерским кутежом в соседнем доме. Там среди гула пьяных голосов провозглашались тосты, звенели бокалы и через открытые форточки вырывались клубы табачного дыма.
Ефиму хорошо были видны разгоряченные лица, красно-черные корниловские погоны, бутылки с вином и тарелки с закусками. Отчетливо доносились отдельные слова и целые фразы, сопровождаемые резкими жестами и кривляньем нарядных дам и офицеров.
Центром внимания была молодая женщина в офицерских галифе и гимнастерке с погонами поручика — Диана Дюбуа.
Притворно холодная и хмельная, с папироской в зубах, Диана сидела сейчас за столом рядом с нафабренным князем Емельницким и слушала его веселую болтовню.
— Господа! Я предлагаю тост за нашего соратника, павшего в бою! — громко крикнул горбоносый капитан в пенсне, держась одной рукой за спинку стула, а другой протягивая к Дюбуа бокал. — Выпьем, Диана, за покойного Тальникова!
Женщина капризно дернула худым плечиком.
— Я не пью за предателя, — произнесла она, подняв на капитана томные глаза.
— Как? Тальников — предатель? Расскажите, в чем дело? — посыпались со всех сторон вопросы.
— Очень просто, господа, — заговорил князь Емельницкий, — прапорщик Тальников перебежал возле станции Песочная к большевикам.
— Мне сказал сам Гагарин, что Тальников выдал красным план нашего наступления на Мценск, — добавила Дюбуа.
— Мерзавец!
— Давно бы расстрелять надо!
Застолье шумело и возмущалось. Снова, уже в который раз, бокалы опорожнили за Диану.
«Выпала мне собачья доля! — горько сетовал Ефим, наблюдая за попойкой. — Знай, облизывайся, когда другие лакомятся…»