Молодость

Действительно, вскоре с участка стрелков доставили тревожную весть. Белые, воспользовавшись ослаблением нажима красных в других пунктах, сосредоточили главное внимание на разгроме единственной бригады. Применив испытанный маневр охвата и перекрестного огня, — корниловцы сломили сопротивление советской пехоты, взяли три деревни и повели решительное наступление на Кромы — во фланг Ударной группы.

Орджоникидзе поскакал верхом на северо-восточную окраину города Кромы, еще не представляя себе, каким образом можно выправить положение. Да, не случайно пятеро суток штабисты толкали Ударную группу на Фатеж — Малоархангельск! Не случайно было изменено направление на Куракино— Малоархангельск с той же подлой целью — загнать войска в оперативный мешок! И вот, не добившись желанного результата, вражеская агентура наносит приказом командарма удар в спину…

Выезжая на Орловское шоссе, Орджоникидзе ясно слышал винтовочную пальбу за бугром, который заслонял от глаз кромские степи.

На бугре маячили два всадника: командир латышской бригады, оборонявшей с юга Кромы, и усатый, в развевающейся бурке командир приданного ей казачьего полка. Орджоникидзе издали уловил громкий голос негодующего кубанца:

— Товарищ комбриг! Чи у нас война, чи шо? Почему белые лупят наших, а мы с вами стоим, як скажени?

— Указание свыше, товарищ Безбородко, — ответил не совсем уверенно комбриг.

— Га! Указание… Хиба мы носим чурбаны заместо голов? По одному нас зараз повибивают из седла! А есть директива: сегодня к вечеру выйти на железную дорогу Орел — Курск! Як же мы выполним ее, подставляя бока чертовым куркулякам?

Возле всадников разорвался снаряд. Серый в яблоках конь прянул на дыбы и заплясал, чувствуя твердую руку Безбородко. Второй снаряд сделал перелет и угодил в городскую баню. На обратном скате косогора показались расстроенные цепи, галопом неслась походная кухня, бежал санитар с белой повязкой на рукаве… Это отступала отдельная стрелковая бригада.

Всадники увидели Орджоникидзе и повернулись, к нему. Он сказал комбригу:

— Распорядитесь о переброске сюда штурмового полка! Возьмите общее руководство боем!

— Слушаю, товарищ член Военного совета, — откозырял комбриг.

— А вы, товарищ Безбородко, действуйте справа!

— Добре! — повеселев, крикнул казак. — Мои хлопцы будут подсоблять!

Раздалась команда. Отступающие стрелки задерживались на подъеме, рыли окопчики. Принимали с подоспевших двуколок патроны, рассовывая их в подсумки, жадно пихая в карманы и за голенища сапог.

От реки Кромы громыхнула советская артиллерия. Из-за маленьких домиков предместья выходила колонна штурмового полка. Она двигалась быстро, привычная к маршам и стремительным атакам.

Орджоникидзе слез с коня и отдал повод подскочившему бойцу. Он с улыбкой кивнул знакомому командиру, славному парню из рижских рыбаков.

— Сняли тебя, друг, с насиженного места? Ничего, тут по нашей ухватке всего дела на копейку… Потом вернешься доколачивать «дроздов»!

— А мне, Григорий Константинович, хоть на копейку, хоть на рубль — только бы не зря работать, — отозвался здоровяк, любуясь своими батальонами, что быстро, четко, на ходу выстраивались в боевой порядок.

Комбриг дожидался, пока штурмовики поравняются со стрелками отдельной бригады; затем указал на приближающиеся цепи горчично-бурой пехоты:

— Впере-о-од! Вдарим, братцы, по барчукам-корниловцам!

Задрожала мерзлая земля, засвистел ветер. Рывок с бешеной пальбой, с криком — и тотчас нахлынула мертвая тишина… Когда отнесло дымовую завесу, на поле уже все изменилось: тысячи людей, сбитые в кучи, осатанело взмахивали штыками и прикладами… Казалось, не было в мире силы, способной отделить в этом кипящем муравейнике врагов от друзей… Глухие удары, звон металла, слились в одно целое.

Белые кинули из ближайшего тыла резервный батальон в сопровождении броневиков. Дверца одного броневика поминутно открывалась, и сытый, холеный полковник, высовываясь, отдавал приказания через ординарца в черной кожанке:

— Товарищи, смотрите… кубанцы! — закричал санитар, который недавно так поспешно удирал от неприятеля.

Справа — долиной реки Ицки — во фланг корниловцам летела черной тучей кавалерия. Будто молнии, среди крылатых бурок мелькали алые концы башлыков и донышки папах.

Червонные казаки скрылись за молодым дубняком и вымахнули на равнину, где продолжалась рукопашная. Звучно дышали скачущие кони. Играли холодной сталью клинки.

Белые не выдержали… Толпясь, побежали назад, не обращая внимания на ругань и угрозы начальства из открытого броневика.

— Ото куркуль собрался до моей саблюки, — Безбородко пустил Серого во весь опор за быстроногим ординарцем в кожанке. С первого взгляда станичник признал в нем Ефима Бритяка.

Ефим выстрелил. Но маузер дрожал в его руке, и в следующий миг Безбородко взвился над предателем, как огненный вихрь. Ефим споткнулся и упал, ощутив холод ужаса от певучего клинка и острую боль в лопатке…

Пользуясь замешательством противника, красноармейские цепи выравнивались и шли вперед.

«И здесь у них не выгорело», — думал Орджоникидзе, возбужденный счастливым исходом ратного дня.

Глава тридцать пятая

Вчера еще заботливый еж носил «а своих острых иглах радужно-звонкую листву для постели. Еще ворковали на дубовой сушине, запоздав с отлетом, лесные голуби-клинтухи. Краснели нарядные мухоморы возле еловых зарослей, так и напрашиваясь в лукошко вместо спрятавшегося под лапником буровато-кряжистого боровичка…

А сегодня — кругом бело и тихо. Ночью подкралась снеговая туча, запорошила землю, кинула пышные уборы на деревья и кусты.

Зима!

Быть может, через два-три дня улыбнется из пасмурной выси солнышко и опять обнажит черные бугры, уснувшие ветки, мшистые пни, муравьиные кочки глухой дубравы… Но это — не осень, ей нет возврата! Другой хозяин обходит добытые в суровой борьбе владения, примеривается к ним, чтобы осесть прочно и властно, с пением морозных скрипок и пальбой речного льда.

И партизаны бодрее почувствовали себя, выстраиваясь на хрустящем, ярко-сыпучем ковре поляны, где не успели отпечатать следа ни птица, ни зверь. Тешила глаз свежесть и новизна природы. Легко дышала грудь.

Однако не в смене лесной красы таилась причина лагерного возбуждения. Причина была иная: партизаны готовились к делу! Хотя отряд не знакомили с планом операции, — он до поры до времени составлял тайну узкого круга командиров, — все жили боевым задором предстоящей схватки. Разве трудно смекнуть о намерении начальства, если приходится вскакивать по тревоге, часами лазать с обрыва на обрыв и отбивать воображаемые атаки?