Молодость

— Чаек найдется?

— Так точно!

На столе звякнули железные кружки, заклокотал снятый с печурки объемистый чайник. Серая струйка пара поднималась из прокопченного, задорно-выгнутого носика к низкому потолку, скрадывая свет керосиновой лампы.

Присаживаясь к столу, Орджоникидзе взял кружку с чаем и грел об нее озябшие руки.

— Большой ценой оплачиваем мы нашу победу, — заговорил он в раздумье. — Дорого, очень дорого обходится нам счастье будущего! Во имя светлой радости грядущих веков уходят из жизни люди, о которых будут написаны тома! Сейчас я узнал о гибели ветерана питерского подполья Ивана Быстрова… Этот человек отдал всю молодость революционной борьбе. Он спасал меня в двенадцатом году, после Пражской конференции, от жандармерии на Васильевском острове… А в семнадцатом, когда я приехал из ссылки, Быстрова уже не оказалось в Питере. Мобилизованный в царскую армию, он пропал без вести на австрийском фронте. И вот теперь стало известно, что летом прошлого года Иван вернулся из плена, был тотчас послан с государственным заданием на Орловщину, даже не успев навестить семью, и там его убили кулаки.

— От кого вы узнали, Григорий Константинович? — участливо спросил командир полка.

— От шофера Найденова.

И опять наступила тишина. Играл тоненькими колокольчиками чайник. Мигала лампа. С простудным скрипом приоткрылась дверь. За порогом стоял подводчик, не решаясь войти.

— Шагай, дед, не бойся, — здесь чужих нет, — позвал Орджоникидзе. — Чаю хочешь?

— Не откажусь, добрый человек. Должно, кости моя насквозь промерзли… От жилья, вроде собаки бездомной, вовсе отбился, — старик снял бараний треух, покрестился в святой угол и, надламывая задубенелые складки зипуна, присел на табуретку.

— Дальний?

Подводчик глотнул кипятку. Не спеша смахнул с прокуренных рыжевато-сивых усов и бороды оттаявшие сосульки и поднял на Орджоникидзе пытливые и строгие глаза.

— Из своей губернии пока не выгнали…

— Как же ты умудрился от белых удрать?

— Я-то? Горе умудрило…

Он отодвинул кружку, словно расхотел пить чай или обиделся.

— Нешто есть на свете такой закон — мужика полтораста верст без роздыха гонять? Да и забрали меня з самом прискорбном бедствии… не дали сына похоронить…

— Умер сын-то?

— Кабы умер! Из обреза прицелили соседи-богачи… Коммунистом был, ну и тряхнул их чуток продразверсткой… А собрался с красными в отступ — они за деревней подкараулили!

Старик заморгал влажными ресницами, сиплый голос оборвался.

«Еще одна жертва, — Орджоникидзе сидел, прислушиваясь к непогоде. — Им нет числа! Но лучше сразу расквитаться по счету, нежели тратить каплю за каплей народную мощь!»

Где-то далеко ударило орудие. Снаряд прошумел над кровлей и оглушительно лопнул, зазвенев оконными стеклами.

— Почему ты решил ехать через фронт, не домой? — поинтересовался Орджоникидзе, возобновляя разговор. — Твоя деревня ведь на той стороне?

— Пытался домой — с полдороги вертают! Офицеры злые с неудачи: плетей не жалеют, дуло подводчикам а зубы суют… Чистая поруха!

— Значит, не приглянулся трудовому крестьянству Деникин?

— Черт ему рад! — старик вдруг оживился. — Посуди, это ли не разорение? Привез Деникин по четверти фунта соли на двор, а у нас восемь сотен скота отнял! Советская власть из барской экономии нам дала, дак он, родимец, отнял и зарезал… А скот был племенной! Выходит, он и не думал тут заводить хозяйства!

«Произошла коренная перемена в психологии земледельца, — с удовлетворением отметил про себя Орджоникидзе. — Раньше мужик не подозревал, что несет белая чума. Случалось при нашем отступлении — нападали селяне на красноармейские обозы… Теперь жизнь делает существенную поправку: мужик голосует за нас! Вчера на участке отдельной стрелковой бригады деревенские парни притащили нам два украденных у корниловцев пулемета. Червонным казакам доставили местные жители замки от орудий, которых советские артиллеристы не сумели вывезти при отходе. И вот подводчик, удравший с возом винтовок… Об этих фактах следует написать Владимиру Ильичу! Налицо — провал деникинской политики в отношении крестьянства, полный и бесповоротный крах!»

Второй снаряд грянул ближе. Огонь в лампе погас. И тогда отчетливо донеслась из придавленной степи кучная пальба, какая бывает при внезапной атаке…

Орджоникидзе вскочил. На ходу надевая оружие, сказал старику:

— Ты свободен! Можешь ехать в тыл…

— Почему в тыл? Я, служивые люди, поеду вместе с вами! — крикнул подводчик и вышел за военными.

В темноте брызгали ярко-оранжевые струйки пулеметных очередей. Мокрый ветер путал и относил к реке голоса команды, стоны раненых, дикое ржание испуганных коней.

Глава тридцать четвертая

Белые дважды за ночь подступали к окраине города Кромы, врывались то здесь, то там в красноармейские окопы и, встреченные штыками, гранатами, кинжальным огнем пулеметов, снова откатывались на исходный рубеж.

А когда забрезжил рассвет, советские войска сами поднялись на скользкий бруствер и двинулись вперед. Опять начались перебежки, стычки…

Широки среднерусские просторы. Часто зимой они казались путнику бескрайней пустыней, с редкими оазисами деревень. Чтобы не заблудиться, люди ставили по ухабистым проселкам дубовые вешки, обмотанные соломой, а вдоль большаков испокон веков тянулись вереницы ракит. Но сейчас тесно было в поле: шла война! За линиями сражающихся армий копошились пополнения, обозы, штабы, интендантства. На сотни верст от Орла к востоку и западу, к северу и югу страна не знала покоя ни ночью, ни днем. Все напрягалось до отказа, все жило войной!

Теперь гигантская дуга фронта, выгнутая от берегов Волги и Днепра к многострадальной Орловщине, утратила правильную форму. Вершина ее ущербилась с тех пор, как древние Кромы достались красным. Жестоко ошибся хитрый властолюбец Деникин, считая с захватом Орла кампанию выигранной. Он следил с возрастающим беспокойством за действиями Ударной группы — грозной силы в двенадцать тысяч штыков, две тысячи сабель, шестьдесят орудий и триста пулеметов, которая трепала прославленную гвардию Кутепова.

Вопреки хвастливым обещаниям, Деникин вынужден был отказаться от прямого похода на Москву и принять здесь, на орловско-кромских полях, генеральное сражение. Он приехал в штаб-квартиру добровольцев и лично тасовал «цветные» части, словно опытный шулер — крапленые карты, перекидывал их с участка на участок, сосредоточивал перед флангами Ударной группы, надеясь двойным охватом со стороны Дмитровска и Орла нанести ей решительное поражение.

Неудача боя с отдельной стрелковой бригадой накануне, отступление корниловцев к Спасскому и значительные потери в полку Гагарина заставили белых принять особые меры. Ночью в Спасское подошел второй корниловский полк, прибыла артиллерия, броневики. Многочисленная разведка отыскивала слабые места в позициях, занимаемых красноармейцами.

Ранним утром оба корниловских полка внезапно атаковали цепи советских войск. Шквальный огонь орудий и пулеметов предшествовал рукопашной схватке. Бойцы отдельной стрелковой бригады дрались геройски, не уступая боевых рубежей. Но из штаба 14-й армии, куда с этой ночи вошла Ударная группа, последовал приказ: задержать наступление других соединений для выяснения обстановки на левом фланге!

— Что же тут выяснять? Разве это не предательство — прекратить борьбу по всему фронту и дать врагу возможность расправиться с отдельной бригадой? Это прямая помощь Деникину! — возмутился Орджоникидзе, узнав о содержании приказа.