Море Хард

«Мою страну изнасиловали и уничтожили, я лишь слепое орудие мщения», – говорил он на видео. Чёрный фон, ни музыки, ни текста. Потом он больше минуты сидел молча и смотрел в камеру. В конце доставал винтажный совётский автомат – ППШ. Передёргивал затвор и видео заканчивалось. Титром – «82».

82 секунд тишины. «82 года». Именно столько прошло с момента заключения сепаратного мира. Когда наконец закончилась Вторая мировая война.

Комментаторы быстро разделились на несколько групп. Одни сразу же сказали – «сумасшедший». Вторые попытались развивать тему сломанной личной жизни, искали следы буллинга, харрасмента. Третьи пытались найти ниточки в словах из видео. Но всё дело было в том, что когда Панченко учился, он вообще не парился по поводу своей прошлой родины. Никогда не говорил об этом, не читал про это книг, не знал вообще той истории. И вообще историей не интересовался. Поверьте, я как историк-любитель – знаю, когда люди помешаны на истории.

Пока медийщики лишь начали копать.

На почте – письмо, и сообщение в мессенджер. Канадская электронная газета. Нашли общее фото, где нас десять человек в потоке. Теперь спрашивают, как я могу прокомментировать…

Варианта два. Можно хайпануть. Дать комментарий. Засветиться на теме, порассуждать, посочувствовать. Либо – игнорировать. Пока игнорировать. Всё рано уплываю через час.

Пишут несколько знакомых. Спрашивают – в порядке ли я, что думаю по тему. Для иностранцев мы с Панченком казались близкими – из-за национальности. Но я никогда не воспринимал его как близкого. И не хочу, чтобы тень его поступка как-то падала на меня. А то начнут думать, что и я тоже схвачу ППШ…

Выставляю в статусе, буду недоступен несколько дней. Если что – скажу потом, что в Сибири плохо со связью, а местами и вовсе её нет. Последнее видео у меня с Лениным… Просмотров мало, комментариев нет… Оставляю.

«Всем привет! Прошу простить, я в Сибири по работе, тут плохая связь, не теряйте меня несколько дней» – короткое позитивное видео на автоответчик.

Так, в Обезбольске связь есть. В Хардгорске тоже есть. На море Хард уже нет. И за вратами тоже ничего нет. Про плотину нет информации. В самом Харде вроде сеть есть. Я буду там примерно через неделю, оттуда и отвечу, когда схлынет волна хайпа.

Мне страшно говорить на тему смерти. Когда она так рядом. Слишком резко она хлынула в мою жизнь. Не на кого опереться.

Вроде всё записал, проанализировал, трезвое мышление, а самого потряхивает от ужаса.

Зачем убивать людей? Чего он хотел?

Вспоминаю, как мы могли с ним пересекаться… Вспомнил! Я вспомнил, почему почти перестал с ним общаться.

Когда только-только я начал вести блог и проводить стримы, темой взял этические диллемы с вагонетками, а новым ником – Тролли. Шутить все друг над другом шутили, все молодые весёлые, но реплика от Панченко про первые выпуски меня просто покоробила.

Как сейчас помню. Мне на свидание скоро идти, я в кафе, что-то жую, смотрю в окно на облака, он подходит, здоровается, говорит, что смотрел первые стримы Тролли. И спрашивает.

– Если бы на одних рельсах лежала твоя мать, а на других – твой отец, на чей бы путь ты перевёл стрелки?

Стук в дверь. Чокан. Надо выходить.

ИНТЕРМЕДИЯ 8 – 1 \\ НЕ ЖАЛКО

«Мне вот совсем не жалко, что СССР развалился. Всё равно в большой стране – сто человек жируют, а миллионы голодают… Видишь, этим миллионам светят постоянным мороком – им навязывают имперское мышление. А его проблема в том… Подожди, не перебивай… Его проблема в том, что ты, ты – простой человек, ты всегда пытаешься примкнуть к какому-то запредельно высокому идеалу. Чтобы он взял тебя под крылышко, под опеку. И даже объявил частью себя.

И вот ты отвергаешь свою исходную природу, но в итоге так и остаёшься мелким зёрнышком в миллионной груде подобных – в тени великана. Ты неспособен вознестись и по-настоящему примкнуть ко внешне еденому и неделимому могучему образу. Ты всегда младший приёмный брат в большой семье, ты пытаешься стать таким же важным и нужным полубогом, как благородный приёмный отец. Но проблема с империей в том, что никакого отца нет, есть лишь его конструкт… Конструкт, говорю. Не конструктор…

Да пошёл ты на хер, идиот!»

\\ Старик в парке разговаривает с другими дедами, Санкт-Ленинотуринск.

ИНТЕРМЕДИЯ 8 – 2 \\ СТАРИКИ-УБИЙЦЫ

«Мне тут одна знакомая рассказывала, которую я давно не видела. Мол, в школе медсестёр для дома престарелых их совсем не готовили к тому, сколько пожилых пациентов признаются в убийствах, совершённых ими много лет назад».

\\ Женщина по телефону на улице, Санкт-Ленинотуринск.

ИНТЕРМЕДИЯ 8-3 \\ ЗАРЯЖЕННЫЕ

«Когда с войны возвращается слишком много людей с окровавленными руками и пропахшими порохом рукавами, мирных решений будет меньше. Демагогия? Ты вот лежал среди мёртвых тел под обстрелом? Когда твоё сердце заряжают ненавистью через артиллерийскую пульсацию, закачивают туда чёрную злобу – запас до конца твоей жизни. Минута ли тебе осталась или полвека. Хотя… Может через те полвека и отпустит… Когда вся боль начнёт выходить, а ты неделями реветь и пухнуть от слёз, что всё зря и напрасно было…»

\\ Чокан про войну.

ИНТЕРМЕДИЯ 8-4 \\ ХАРД И ОБЛАКО

«Я ж на харде все чертежи хранил… Ну, на жёстком диске… Потом поехал по делам в Херландию, далеко, и меня несколько раз на пересечении границ спрашивали, что, мол, за железка, не бомба ли, нервы трепали. И я тогда чертежи в облако залил. А хард где-то оставил. Но отсюда не могу в облако зайти, даже через прокси, опять что-то блокируют. Ты можешь файлы пересохранить в другое место?»

\\ Деловой мужик средних лет по видеосвязи с шавермой, Санкт-Ленинотуринск.

9. БУКИНИСТ

История с Панченко, конечно, сбила мой настрой. Впереди меня ждёт эпицентр для вульгарных шуток, родная деревня Распутина, ставшая туристическим оазисом для всех сексуально озабоченных. А я всё гоняю в голове мысль, ищу рациональные причины в поступке Панченко. Но поняв – можно невольно и принять.

Впрочем, всё равно ничего не вижу.

Вообще моё знакомство с ним куда древней. Я вообще знаком с ним с детства. Хотя и мало общался. Никак не клеилась дружба. Виделись нечасто, жили далеко.

Отец его был букинистом, держал лавочку на другом конце города. Прежде, мне говорили, он работал учителем литературы. И жил помешанным на книгах. Он из боготворил, в любом виде.

Причем – ценность для него представляла будто бы лишь физическая оболочка литературы. Хороший текст, но вышедший в электронном виде, он не воспринимал всерьез. Для него казалось важным, чтобы годы сточили края страниц, ожелтили их, добавили этот гадкий библиотечный запах лежалой и пыльной бумаги. Только тогда он предавался своей геронтофилии. Он читал эти бесконечные классические романы. Сотни страниц описаний разных завитушек, пятен на дверях, мелких закоулков души. Невероятно детализированные, ужасно многословные. Нудные, с длинными предложениями, абзацами на три страницы, с минимальным действием. Там где, герои могут сидеть за столом по двадцать-тридцать страниц и разговаривать, даже не передавая соль.