Море

По Дунайской набережной извивалась длинная колонна. Люди шли медленно, тяжело. Габи обрадовался: они, наверное, спешат к парому. И, напрягая все силы, дети устремились за колонной.

Колонна остановилась. Послышались крики, причитания, напоминающие протяжную, скорбную, жуткую песню. Дети оторопело попятились назад, до того страшной и грозной показалась им эта предрассветная картина. Над Дунаем полз туман, небо, вода, земля — все сливалось воедино.

Дети снова, но теперь уже осторожно стали приближаться к колонне. Но что это? Люди раздеваются на берегу реки. Что они, с ума сошли? Купаться собираются? Вооруженные винтовками нилашисты в черной форменной одежде и с повязками на рукавах — им они знакомы, приходилось видеть уже не раз — окружали толпу.

— А почему же мы стоим? — нерешительно спросила девочка.

— Пойдем.

Они подошли к колонне шагов на пятнадцать-двадцать, но тут произошло что-то непонятное. Два нилашиста оглянулись, подбежали к ним и схватили за шеи.

— Бежать вздумали? Паршивые иудеи!

— Дядя, пустите! — кричал Габи. — Дядя, я только к парому…

— Цыц!

И вот они уже в толпе среди старых дядей, тетей, среди множества детей. Вокруг них все плачут и никто не обращает на них внимания. Габи дергал какого-то молодого мужчину за пальто.

— Дядя…

Тот посмотрел на него пустыми невидящими глазами.

— Дядя…

Габи схватил за руки Жофи, и они устремились прочь из толпы, в сторону площади Палфи, но их тут же крепкими подзатыльниками возвратили назад.

— Дядя, я…

Мальчик почувствовал, как кто-то взрослый взял его за руку, повернул лицом к Дунаю, услышал крик Жофи, плач, странную песню.

И затем сразу все оборвалось.

Радик

Ач без стука ворвался в комнату Баттони.

— Янош, случилась беда.

— Что такое?

— Жилле принес изданный нилашистской партией приказ. Собирается конфисковать радий.

— Вот это новость. Откуда ты узнал?

— Меня только что вызывали в канцелярию. Все здание дирекции захватили нилашисты. Одни вооруженные сопляки… Жилле сидит у директора, он сам показывал мне приказ.

— А директор?

— Эта старая скотина? Он отдал распоряжение, чтобы я немедленно принес кассету с радием. Я попросил десять минут, сославшись на то, что сейчас как раз облучают больного, а сам скорее к тебе. Кассета у меня в портфеле.

— Тогда, Пишта, делай, как условились. Беги.

— Да. Но дело в том, что отсюда не выбраться. Жилле тоже не дурак. Поставил часовых у всех выходов.

— Попытайся спрятаться в старой котельной.

— Невозможно. Жилле знает план здания, как свои пять пальцев, и потом меня могут искать и на квартире.

— Ты все равно не пойдешь домой. Ты ведь знаешь, что тебе следует явиться к Шани.

— Да, но в квартире…

— Кажется, твоя невеста переехала?

— Она — да. Но у меня в квартире два дезертира.

— Ну, им крышка, — сказал мертвенно-бледный Баттоня. — Как ты мог допустить такую глупость, ведь каждый день надо было ждать этого.

— Теперь уже все равно… Но я не дам им погибнуть.

— Разумеется, — согласился Баттоня и тут же пожалел, что погорячился, ведь этим делу не поможешь. — Разумеется, никогда нельзя отказывать в помощи…

— Я кое-что выполнил. Уже давно мне приходила в голову мысль, что, если придется бежать… Ты помнишь маленькую ларингологическую операционную. Там где-то заделан проход, он ведет к часовне. А через часовню можно выбраться на улицу.

— Не из операционной, а из ванной, что рядом с приготовительной… Погоди-ка, я вспомнил, из ванной через окно можно проникнуть туда, где раньше кончался коридор.

Оба вздрогнули: на столе зазвонил телефон.

Баттоня поднял трубку.

— Доктор Ач?.. Да, только что был у меня… Да-да. Двое больных нуждались в радиевой обработке, но он сказал, что сегодня сеансы не состоятся. Минуту назад вышел… Да?.. Тогда, очевидно, направился к вам. Подождите минутку, он сейчас придет… Пожалуйста, я могу ему позвонить.

— Жилле не терпится, — сказал Баттоня, кладя трубку. — Тебя уже повсюду ищут.

— Как же попасть в операционную? По длинному коридору? Меня успеют сто раз схватить…

Вдруг раздался стук.

Баттоня вскочил и подбежал к двери. Ач, побледнев, отошел в угол и отвернулся.

За порогом стояла сестра Беата.

— Господин главный врач, прошу вас, идемте ради бога со мной. Выбрасывают больных из постелей, как бешеные… Весь коридор и лестница забиты нилашистами.

— Дорогая сестра Беата, скажите доктору Орлаи, чтоб она немедленно явилась ко мне. А сами пригоните, пожалуйста, сюда санитарную коляску.

Сестра Беата, не моргнув глазом, повернулась и ушла. Через несколько минут прибежала Мария Орлаи.

— Мария, прошу вас, срочно приготовьте ампулу апоморфина и шприц для внутривенного вливания. Пишта, надевай эту пижаму, прямо поверх своей одежды.

Баттоня отдавал распоряжения так спокойно, словно просил «проводить больного в электрокардиографический кабинет» или «разрешал больному встать, если завтра у него не повысится температура». В ходе всех этих приготовлений он говорил тихо, короткими фразами. Сестра Беата пригнала санитарную коляску-носилки. Иштван Ач, бледный как воск, лег на нее. Баттоня взял у Марии полтораста граммов крови и протянул полный стакан Ачу. «Выпей». Сам он отвернулся, чтобы не видеть, как Иштван Ач, зажмурив глаза, со вздрагивающим от отвращения кадыком принялся пить кровь. «Ужасно», — подумал главный врач и судорожно глотнул слюну, будто он тоже пил теплую кровь. Ужасно… но надо.

Когда он повернулся, то оказался белее самого Ача. Всю жизнь Баттоня вел мучительную борьбу с самим собой. Ему все было нипочем: и боль, и голод, и холод, и жара, и жажда. Но смотреть на страдания других он не мог. Собираясь стать врачом, он хотел спасти человечество от страданий. И вот уже два десятилетия не мог согласиться с тем, что его власть ограничена узкими рамками, что он не в силах что-либо сделать, стоя у постели умирающего, не в силах даже унять мучительную головную боль. Он закусывал губу, если приходилось делать укол больному, и несколько минут раздумывал, действительно ли необходимо произвести то или иное неприятное исследование. Ему надо было стать садовником, а не врачом. Когда в силу своей гуманности он выступил против фашистских зверств, все казалось ему ясным и простым. Он будет сражаться и, если понадобится, отдаст свою жизнь. Но борьба требовала иногда жертвовать чужой жизнью, заставляла его брать у Орлаи кровь, заставляла посылать Иштвана Ача на неизвестную опасность, может быть, даже на смерть, заставляла вовлекать во все это сестру Беату и Марию Орлаи…

Он наклонил голову и посмотрел на ручные часы. Через десять-пятнадцать минут подействует апоморфин. Десять-пятнадцать минут! Это — вечность! За это время нилашисты миллион раз могут прийти сюда.

Эден Жилле сидел в кабинете директора больницы. Директор через каждые пять минут жмурился, его очки сползали на нос. Он подхватывал их, поправлял. Прошло еще пять минут, он снова зажмурился. Эден тихо сидел на старомодном диване и, скрестив ноги, не без удовольствия наблюдал за своим начальником.