Море

Прижавшись к ограде, он превратился в неподвижного снежного человека. Потом вдруг всплеснул руками. Бог ты мой! Да ведь мы же не здесь договорились встретиться! И он вспомнил, совершенно ясно вспомнил, что по уговору Татар должен зайти в контору, они встретятся у здания, вместе поднимутся… Ну, конечно же, на машине сейчас трудно было бы взобраться в гору. Господи, кто знает, как давно ждет его Паланкаи внизу? Что он ему скажет?

Татар сломя голову бросился вниз. Он не бежал, а несся, как ошалелый. Надо было спуститься на фуникулере… Куда там, разве он в состоянии ждать. На Итальянской аллее такси, конечно, не оказалось. У трамвайной остановки пришлось волей-неволей расхаживать взад и вперед целых пять минут. Мимо прошел молоденький солдат.

— Можете не ждать, папаша. Трамвая больше не будет.

— Как так не будет?

— А так, не будет. С сегодняшнего дня трамвай не ходит. Если хотите поехать в Пешт, то спуститесь на площадь Палфи к парому, это самый лучший способ.

Вместо того чтобы поблагодарить, Татар смачно выругался и бегом направился к площади Кальмана Тисы. Теперь уже минуты пролетали одна за другой. В половине десятого он вышел на площадь Кальмана Селла, а без пятнадцати десять добрался до парома. Паромщики только плечами пожимали, когда их спрашивали о времени отправления. На пароме теснилось уже человек двести. Со стороны Дуная дул холодный ветер, завывая в громоздящихся над водой обломках моста Маргит. Татар попытался было думать о городе, о расставании с близкими, о том, что скажут жена и мать, когда узнают о его отъезде, ему даже пришла в голову мысль, что следовало бы оставить денег хоть матери, но его все настойчивее и острее тревожил вопрос: застанет ли он Паланкаи.

Было уже далеко за полдень, когда он наконец свернул на улицу Хайош. От радости в груди запрыгало сердце: возле ворот стояла автомашина. Основательно запорошенная снегом, она, казалось, стоит здесь уже давно. Татар подбежал поближе и увидел, что это вовсе не автомашина, а остатки сгоревшего немецкого грузовика. В ужасе и растерянности Татар с трудом взбирался по лестнице в контору. Сердце давало перебои, казалось, он вот-вот задохнется.

Дверь была заперта. Рядом на стене висел приказ номер один, подписанный господином генерал-директором Паланкаи. Окоченевшими руками Татар принялся искать ключи, но в этот момент щелкнул замок, отпертый изнутри. Перед Татаром появилась тетушка Варга.

— Паланкаи здесь?

— Был здесь, — ответила женщина, в недоумении отступая назад. Татар казался ненормальным, страшным.

— Когда?

— Еще ночью.

— Вы что, с ума сошли? Какой ночью?

— Попрошу не кричать на меня, господин управляющий.

Я вовсе не собиралась сходить с ума. Он приходил сюда поздно вечером, почти в полночь. Открыл кассу и что-то взял там. Даже ковры, и те заставил меня упаковать, не говоря уже о кое-каких вещах Чаплар, забрал все и уехал. С ним приходил еще один господин, такой распухший, друг его Эден.

— Неправда!

— А зачем мне врать? — ответила тетушка Варга.

Татар оттолкнул женщину в сторону и ворвался в помещение. Касса была пуста. И никаких следов взлома.

Татар с трудом добрался до кресла Императора и сел. Он лишился способности думать, никак не мог примириться с мыслью, что Эмиль оставил его здесь. Почему он позавчера после собрания дирекции не взял больше денег? Надо было немедленно вернуться и унести деньги. Этот злодей… И Татар еще посылал на шахту распоряжение, сам звонил туда, чтобы Паланкаи выдали автомашину!

Что же теперь будет? Что будет? Войдут русские, вернутся Ремеры. Паланкаи бежал, а его застанут здесь… Вилла, драгоценности — все погибло. Его арестуют.

Нет. Надо бежать отсюда. Сесть на поезд, уехать как можно дальше. Попроситься на чужую автомашину. Он заплатит, отдаст все… Надо бежать…

Татар вскочил и, не прощаясь, ничего не объясняя, помчался из конторы к ближайшему, Западному вокзалу. На Берлинской площади почти не было гражданских пешеходов. На вокзале не стояло ни одного паровоза. Расхаживали одни только хмурые, сердитые солдаты. У внешнего пакгауза он нашел какого-то железнодорожника. Достал портсигар и угостил его сигаретой.

— Скажите, ради бога, когда отправляется поезд на Дьер, Шопрон, Сомбатхей или куда угодно.

Железнодорожник спрятал сигарету в карман и, чуть скрывая злорадную улыбку, спросил:

— Вы что, господин, с ума спятили? Разве не знаете, что сообщение прервано?

— Что?

— Конец. Поездов больше нет. Русские окружили Будапешт.

— И не… нельзя пробраться?

— Конечно, нельзя.

— С какого времени?

— С рассвета.

— Что же с нами будет?

Железнодорожник с серьезным видом пожал плечами.

— У кого какая судьба, то с ним и будет.

— Вы уверены, что нельзя пробраться?

— Уверен, как в том, что дважды два четыре. Отсюда уже ничего не увезти! Даже булавку.

Татара бросило в озноб. Сначала задрожали края губ, потом онемели руки, ноги, застучали зубы, а затем по всему телу пробежали конвульсии, будто в пляске святого Витта.

— Не может быть, не может быть… — бормотал он, как сумасшедший, направляясь обратно к парому. У Вишеградской улицы Татар громко закричал:

— Они не проскочат! Если есть бог на небе, они не проскочат! Даже булавку… даст бог, и они не улизнут, никто… Миру пришел конец.

Мы — законное государство

Доктор Амбруш Сентмарьяи стоял на террасе и смотрел в сад. Ржаво-красные виноградные листья раскачивались на ветру, забытая лиловая гроздь болталась на перекладине беседки. Моросил мелкий дождь, обмывая красную скамейку, голый орех, бурые и черные кочки на обледенелой земле; пролетали мокрые хлопья снега. Возле плюща среди утративших листья подруг стояла одинокая, чахлая хризантема и мужественно боролась со смертью. Сентмарьяи горько вздохнул.

— Пассивное сопротивление. Что ж, пусть будет пассивное сопротивление. Твоя тетушка Ида не дает мне покоя, все уговаривает укрыться в доме, находящемся под защитой шведского посольства. Скажи, что у меня общего со шведами? Я только и знаю, что у них столица Стокгольм и говорят они на какой-то смеси немецкого и английского языков. Чем для меня законы Густава Адольфа лучше наших собственных?

Тибор Кеменеш собрался было ответить, но старик схватил его за плечо.

— Ты только послушай, сынок, как обстоит дело с юридической точки зрения. Я кавалер серебряной и золотой медалей за храбрость… во время наступления контрреволюции я заслужил признания и был удостоен значка «Сигнум Лаудиус». Я был членом верховного суда и, помимо особых привилегий, получил право неприкосновенности жилища. Ну так вот, правительство Салаши упразднило неприкосновенность личности, но не аннулировало неприкосновенность жилища. Итак, в чем же заключается юридическая сторона положения? А в том, что, как только я выйду за порог своей квартиры, ее неприкосновенность сразу же теряет для меня силу, то есть я еврей, обязан носить желтую звезду и считаться со всеми ограничениями… Но, пока я не покидаю своего дома, меня оберегает его неприкосновенность на основании распоряжения Хорти за номером четыреста семьдесят пять дробь тысяча девятьсот сорок четыре. Дорогой сынок, Венгрия — это государство законов, и я верю в наш конституционный строй. Венгерскую конституцию уже не раз пытались растоптать, но юридические устои венгерского народа всегда побеждали. Сам Ференц Салаши — и тот вынужден был присягнуть конституции и присвоить себе титул «вождя нации», то есть заявить о своей готовности осуществлять власть в духе законов и конституции.

— А я все-таки посоветовал бы вам… — начал Тибор, но, раззадоренный своими собственными словами, Амбруш перебил его:

— История других народов полна убийств. Возьми, например, английских королей, или бесконечную грызню тори и вигов, или в Италии гвельфов и гибеллинов, погляди на династии Бурбонов и Валуа, вспомни Варфоломеевскую ночь или французскую революцию… У нас же дворянство не пожелало проливать кровь Эндре Второго и издало Золотую Буллу [33] . А как произошла наша величайшая революция? Какой-то поэт вышел на ступеньки Национального музея и обратился к толпе, которая слушала его, стоя под зонтиками.

33

Золотая Булла, изданная венгерским королем Эндре II в 1222 году, регулировала права дворянства и короля в вопросах армии, судопроизводства, землевладения и т. д.