Муос
Шрифт:
– Мне – двадцать…
– Тебе осталось только три года?
– Аж три года! По нашим меркам это не мало.
Девушка сказала это почти надрывным голосом. Радисту стало неудобно и он решил перевести разговор:
– А что укололи той девушке?
– Опий. Верхние лагеря, кроме картофеля выращивают мак, из него делают опий.
– Наркотик?
– Да. Здесь он используется только в медицинских целях, как наркоз и обезболивающее. В Верхних лагерях он разрешён всем в неограниченных количествах.
– Ты хочешь сказать, что там разрешена наркомания?
– Через два-три года жизни в Верхнем лагере, а иногда и раньше, организм человека начинает разваливаться. Они испытывают почти постоянную
Третьим поводом праздника были поминки по трём Партизанам, погибшим в схватке с Дикими диггерами – жителями боковых туннелей. Сами похороны состоялись – трупы уже захоронили в туннеле незадолго до прихода москвичей.
Четвёртым, и пожалуй самым главным поводом, был приход Москвичей. Старейшины лагеря описывали это в своих витиеватых речах, чуть ли ни как знак с выше, свидетельствующий о скорых изменениях в лучшую сторону.
Праздник закончился танцами, прелесть которых была малопонятна уновцам.
После праздника все разошли по своим квартирам. Радисту досталась очень маленькая квартирка, такая, что там с трудом могли поместиться лежа два человека. Она была сделана на подобии шалаша из пучков связанных между собой побегов. Шалаш был сделан не аккуратно и имел широкие щели, и создавал лишь какое-то подобие ощущения «дома». Дверью служила свисавшая циновка из таких же побегов. Крыши в шалаше не было и сюда проникал сверху свет от единственной оставленной на ночь лампы под потолком метро. В минском метро тоже было деление на ночь и день. Но в условиях такой скученности покой ночи был очень условен. Где-то на станции писклявыми голосами кричали маленькие дети. Как минимум в двух местах слышались громкие стоны и повизгивания пар, пытавшихся получить единственное доступное здесь в неограниченных количествах удовольствие. Десяток глоток издавали громоподобный храм. На ферме визжали свиньи и козы, которые в метро не научились делить сутки на день и ночь. Всё это очень раздражало и заснуть было тяжело.
Радист размышлял об увиденном за сегодня. Москвичи думали, что они мучаются в застенках своего метро. Но на самом деле их жизнь для минчан показалась бы раем. В Москве был голод, но только на самых неблагополучных станциях. Там люди жили, пока их не убьют или они не умрут от старости или болезней, и не должны были в юном возрасте подыматься в радиоактивное пекло. Там были палатки, которые можно было считать настоящим домом. Там не было агрессивного леса с его лесниками под боком. Там радиация не проникала на станции и не было столько мутантов. Там не надо было по достижении смерти идти на верную медленную и мучительную смерть в радиоактивное пекло. Там не женились дети, чтобы быстрее получить от недолгой жизни всё, что она может дать, и уйти в Верхний Лагерь.
Ему хотелось вернуться домой в Полис. Там его не любили, но там была безопасность, сытость и не надо было видеть горе и страдание этого народа, не нужно было видеть этих мутантов.
Его размышления плавно переходили в дрёму, сопровождавшуюся кошмарами. Он один продирался в туннеле по местному лесу. Кругом на побегах растения висели полуистлевшие, мокрые и вонючие трупы людей в форме Четвертого Рейха. За ним гнались лесники, преследуя своим улюлюканьем. Он уже чувствовал? как у лесников раскрываются шишки и оттуда выпархивают смертоносные побеги растения. Его вот-вот достанут. Лес начал его обхватывать побегами за ноги и за руки и при этом лес шептал девичьим голосом:
– Мой миленький, мой хороший…
Побеги совсем сковали его тело, он не мог шелохнуться и тогда один побег стал проникать в рот Радисту, коснулся его языка. В этот момент Радист открыл глаза и чуть не закричал. Он сразу не понял, в чём дело, а когда понял, то грубо отстранил от себя девичье тело. Перед ним
была малолетняя вдова Катя, которая целовала его. Она была совершенно голая. Радист ошарашено спросил:– Ты чего?
Катя настойчиво схватила его руками за голову и пыталась залезть на него:
– Не бойся, мой миленький. Со мной можно, как захочешь, и я могу сделать, как захочешь, только люби меня, только не прогоняй.
У Кати был сильный запах пота, немытого тела и прокисшего молока, женского молока. Радисту стало противно и одновременно стыдно от осознания того, что его могут сейчас увидеть уновцы. Он снова оттолкнул Катю со словами:
– Уходи, Катя, уходи. Я не буду этого с тобой делать.
– Но почему? Ты ведь не знаешь, как я могу! Я же больше ничего не прошу от тебя. Только возьми меня.
Она пыталась схватить Радиста руками между ног и он уже и вправду собирался закричать. Но тут услышал знакомый голос Светланы, открывшей «дверь»:
– Катенька, уходи отсюда. Гость же сказал, что тебя не хочет. Иди, там твои дети.
Внезапно Катя разрыдалась и истерично начала причитать:
– Да что тебе мои дети? У тебя же своих нет! Что вы все на мне крест-то поставили. За что мне наказание такое!
Последние слова она почти кричала и выбежала из палатки, громко и уж совсем по-детски всхлипывая.
– Можно войду? Да ты не бойся, я приставать к тебе не стану. И не думай, что я подслушивала, просто моя квартира рядом.
– Да ладно, входи… Чего это она?
– Решила тебя соблазнить. По нашим законам, если она от тебя забеременеет, ты будешь вынужден на ней жениться. А так, бедняжке, мало что светит. Мужиков-то у нас меньше, чем баб. Кто её с двумя детьми, да такую несимпатичную возьмёт… Ладно, пойду я.
Тяжелые мысли, посещавшие его до кошмара, с тройной силой навалились на Радиста. Но в этот раз, видимо от перегрузки, мозг отключился и Радист заснул.
«Атас! К оружию! Удар с Юга!». Сначала Радист подумал, что это снова какой-то кошмарный сон, но всё-таки вскочил, схватил свой АКСУ и высунул голову из квартиры.
На станции царил хаос. Сотни партизан, включая детей, бежали в разных направлениях. Почти у каждого в руках были арбалеты, копья и ещё какие-то предметы. Создалось впечатление, что всех охватила паника, но уже спустя минуту это впечатление исчезло. Радист подошел к группе уновцев. Москвичи недоуменно смотрели на происходящее, сжимая оружие в руках, Они не понимали, что происходит.
Видимо Партизаны ожидают какого-то нападения со стороны южных туннелей. Радист не узнавал тех заморенных, убогих оборванцев, какими они ему представились вчера. Это были воины. За считанные минуты они встали в боевые порядки, защищая свою станцию от приближающегося неведомого врага.
Отсутствие стрелкового и, тем более, автоматического оружия заставило местную цивилизацию принять на вооружение и модифицировать средневековые методы боя. На платформе и над помостами со стороны южных туннелей Партизаны расположились плотными полукольцами, вогнутыми внутрь станции. Каждое из полуколец состояло из семи линий защитников. Первую линию составляли лежащие стрелки с арбалетами, вторую -сидящие на полу, третью – стоящие на коленях, четвертую стоящие в полный рост, пятую, шестую и седьмую – стоящие на скамьях разной высоты. Таким образом, линия обороны Партизан представляла собой ощетинившуюся арбалетами живую наклонную стену. В сторону каждого из туннелей было направлено около сотни арбалетов, что позволяло метать во врага тысячи арбалетных стрел в минуту. Впереди каждого из полуколец были подняты закрепленные на шарнирах и поддерживаемые тросами высокие щиты, обитые жестью. Каждый из Партизан, задействованный на этой линии обороны, целился в невидимого врага, прячущегося за щитами.