My December

Гриффиндорка прикрыла глаза, стараясь представить перед собой море. Она видела его очень давно, когда, будучи маленькой веснушчатой девочкой, проводила время у тети. Она отчетливо помнила запах соли и водорослей, свежий бриз, ласкающий лицо, и невероятное ощущение свободы…

Ее прервало легкое покашливание и чей-то недовольный вздох.

Вот он, стоит с таким видом, будто бы прождал целые сутки, сидя на неудобной кушетке. Глаза потемнели, лицо холодное и бледное, как никогда.

Все вернулось на свои места: нежность к Гермионе парень проявлял лишь тогда, когда был, как говорится, “в стельку”.

— Ты пришел? — голос глухой и сиплый. Отводит взгляд.

Отводит, чтобы не увидеть презрение и ледяную ярость.

Кожа, словно бы стала прозрачной, и никакая мантия не защитит от холода, который волнами исходит от Малфоя. И на секунду ей стало страшно, безумно, неистово страшно.

Вдруг он решился? Вдруг волосок, на котором держалась ее жизнь, оборвался? Неужели это — конец?

Конечно же, глупо, ужасно глупо. Драко ведь не станет убивать девушку прямо посреди школы, он же Пожиратель смерти, а не самоубийца.

Это умозаключение немного успокоило Гермиону, но ничто в данный момент не могло утихомирить звук бешено бьющегося сердца — каждый удар, словно выстрел.

Оглушающий, будоражащий, громкий.

Сглотнула, сжимая край стола с такой силой, что старое дерево стало поскрипывать и трещать.

Почему он молчит? Почему ведет себя так, будто бы готов придушить?

Что-то бежало по венам вместе с кровью — грязной, магловской кровью. Что-то, по ощущениям похожее на кислоту, разъедающее кости, превращающее их в горстку белой пыли; яд, приносящий адскую боль и головокружение.

— Ты опоздал.

Снова тишина. Ни единого звука, кроме скрежета мебели, и ее тяжелого дыхания. Только едкий запах страха и ничего больше.

Не мигает, смотрит, всё так же внимательно, не отрываясь.

Хочется убить. Господи, как же ему хочется ее убить. Прижать к стенке и сжать тонкую шею, наорать, выплеснуть то, что испепеляло слизеринца изнутри.

Ревность, тупая ревность, от которой враз заканчивался весь кислород. Его, блин, просто не было. Лишь она и ничего больше.

— Да, и что? Пришел же.

И холодок пробежался по телу, словно бы снег, падающий за окном, пробрался в кабинет зельеварения и теперь оседал на ее волосы, на помятую одежду.

Драко же казалось, что яркое солнце далекой пустыни сейчас висело над Хогвартсом, что его лучи до невозможности нагрели каменные стены, а теперь поджаривали всех обитателей школы.

— Все хотел спросить, как протекают веселые деньки с Уизли?

Неуместно.

Как же это было, блядь, неуместно.

Просто охренеть, какой идиотский вопрос. Но, как только Малфой ступил на порог этой комнаты, в тот же миг слова были готовы сорваться с языка.

Гриффиндорка застыла, буквально. Как чертова римская статуя. Глаза походили на два огромных блюдца, а рот приоткрылся в немом удивлении.

Что он, блин, мелет? Причем тут вообще Рон?

— Заткнись и помоги мне с бумагами.

Хотела не выказывать страха, безуспешно. Все эмоции, как на ладони, все без остатка. Ему не составит труда прочесть ее всю, словно излюбленную книгу.

И нет, Драко не волнует, что он претендует на что-то личное, его не мучает совесть. В открытую изучает ее, залазит в самые скрытые частички сознания.

Это неправильно.

Неправильно для других, но не для него. Ему позволено все, если Малфой может что-то взять, то берет это без остатка. А последствия… О них он будет думать потом.

Смех, каркающий, разразился по комнате, врезавшись в хрупкое сознание девушки. Смех, вызывающий озноб, заставляющий сжаться в тугой комок.

Дура, какая же она дура.

Наивная идиотка.

Неужели думала, что сможет увернуться от вопроса, неужели считала, что способна указывать слизеринцу, что делать, что способна тяфкать в ответ?

Она же просто Грейнджер, маленькая заносчивая грязнокровка.

Никто.

Никто по сравнению с ним — Малфоем.

— Ты что, оглохла? Или мой вопрос прозвучал непонятно? — с улыбкой, кривой, злобной. С этой ненавистью в глазах.

Ответь, Грейнджер.

Ответь, блин, или я убью тебя вместе с твоим рыжим бомжом.

Все тело будто окаменело, будто оно больше не принадлежало парню, словно он остался заложником своих эмоций, которые пожирали его, подобно тому, как муравьи пожирают гнилое яблоко.

Слизеринец почти что не дышал, только выжидающе рассматривал гриффиндорку, которая посматривала в сторону выхода.

Боится.

Смешно, ему смешно, смешно до коликов в животе. Малфою нравится ее страх, он питает его.

Вам бывало больно дышать?

Так вот, ей было больно, каждой клеточке её тела.

Боль, она была везде.

Чертово-никогда-не-исчезающая-боль.

— Не лезь туда, куда тебя не просят.

— Ответь.

— Драко, просто помоги мне разложить все эти чертовы бумаги!

Крикнула, громко, так пронзительно, что услышали все в округе. Не спасет, напрасно надрывает связки, ничего не поможет выстоять под взглядом аристократа.

Омерзительно — так он на нее смотрел. Знаете, так смотрят некоторые люди, когда после ссоры хотят надавить на больное место. С высока, холодно, просто до чертиков холодно и насмешливо, как бы говоря: “Тебе плохо, да? Ты просто слабак, ты — ничто, я ненавижу тебя”.

Гортанный звук вырывается из горла, он резко подходит к Гермионе, хватая ее за тонкие плечи.

Встряхивает. Сильно, почти до боли.

А она стоит, просто обмякла в его руках, не знает, что делать, что сказать.

— Еще раз я увижу, что ты лезешь к нему… — шипение, привкус горечи на языке, и побелевшие от напряжения пальцы.

Он не может видеть ее с Уизли.

Только его собственность.

Ничья больше.

— То что? Убьешь меня, да? Так сделай то, что должен был. Сколько мне осталось? Неделя, две? — теперь смеется она, еле сдерживая горячие слезы, застывшие на густых ресницах. — Давай, Драко, рано или поздно ты бы сделал это, ведь так? Ты же не любишь меня, я знаю это. Ведь так?