My December
Шрифт:
По…
Его стошнит. Его внутренности выворачивает. И он кашляет кровью, которая будто не кончается. Потоком выливается из его глотки, загрязняя все вокруг.
…ги…
Говорят, у аристократов чистая кровь. Ничего подобного. Такая же мутно-красная, как и у остальных.
И он давится ею же, когда теплые руки поднимают его голову.
И исчезают. Потому что кто-то сильно пинает ногой по животу, заставляя полностью распластаться по полу. Будто показывая свое чрезмерное презрение.
Кричал от страданий, кричал от того, что голова рвется,
Черт, он его даже не чувствовал. Будто там сделали огромную дыру, и вся кровь вытекала оттуда.
…те.
Палочка.
Драко, у тебя же есть палочка. Просто достань ее и направь на…
М-м…
На кого?
Он с кем-то дрался. Но с кем — он не знал.
И что вообще творится?
И вдруг крик, безумный и мученический, прорывается сквозь тишину. И, вроде бы, не его собственный.
И он только сейчас понимает, что лежал и вообще ничего не слышал.
И тут — мольбы, крики. Такие, что били молотами по черепу. Били с невероятной силой.
Заткнись. Кто бы ты ни был, заткнись. Потому что иначе он…
И носок от туфлей бьет его в грудь.
Всхлип. Вздох.
Он сейчас сдохнет.
И он падает в обморок, судорожно вздохнув хоть немного воздуха. И глаза резко закрываются, тело расслабляется.
И он лежит в лужи крови, с изуродованным лицом, почти не дыша. А возле него сидит она — рыдающая, вся в мокрых слезах. Держит его за руку, пытаясь привести в чувства.
Никогда не простит это Рону.
Она действительно никогда не простит его.
Комментарий к Часть 17
Дорогие читатели, пожалуйста, оставляйте комментарии. Принимается критика в любой форме.
========== Часть 18 ==========
Тишина ночи укутывала темным пледом, клала голову на мягкую подушку и нежно прикрывала воспаленные глаза. И так гладко, с любовью гладила худое тельце, застывшее на месте. Но мгновение, и сознание вновь пробуждается: в голове отдается бешеный стук сердца, а руки с испугом протирают веки.
Нет, ты не заснула. И не надо.
Теплые пальцы нащупывают холодную плоть и со страхом трясут за худую ладонь. И, конечно же, никакого результата — все по-старому, как и прежде.
И она уже так устала за эти два дня и две ночи, которые прошли слово несколько месяцев. Слово она ни на секунду не ложилась спать, ее глаза не смыкались, а дыхание не становилось тихим.
Она действительно не спала. Не хотела, не могла, боялась.
И — пожалуйста, черт возьми — проснись уже. Уже наконец. Потому что это слишком тяжело для нее. Слишком тяжело сидеть и смотреть в пустоту мраморного лица.
Он мирно лежал на постели, белый, как фарфор. Грудь равномерно вздымалась и опускалась, ресницы иногда дергались пару мгновений, а он чуть ворошился. И создавалось впечатление, что он просто спит.
Просто спит уже скоро третий день. И почему-то не просыпается.
И она готова была плакать, как в пятницу, когда его только доставили в госпиталь. Когда она билась в истерике, пока ее выставляли за дверь, чтобы провести процедуру. И это были ужасные тридцать
минут в ее жизни.Когда она стояла около стены и пыталась услышать, что там происходит. Что делают с ним внутри. Как его спасают.
Потому что спасение было необходимо.
И ей было невероятно больно за него. И даже сейчас — всего лишь сидеть около него — было слишком тяжело.
Или это просто усталость. Она не знала.
Кажется, вчера, в субботу вечером, он уже должен был проснуться. Однако шел двенадцатый час воскресения, а пробуждения так и не было.
Или она пропустила. Ведь отлучалась на пару минут, на мгновения.
Но нет, ей бы точно сказали. Она бы перестала видеть легкий испуг в глазах мадам Помфри.
И, блин, все шло не так. Все шло совсем не так. Потому что, черт, он должен был очнуться!
— Иди, — отстраненный голос прорывается сквозь сумрак ночи.
Но она молчит. Потому что, наверное, от молчания голос будет слишком тихим вначале.
Тихим, громким — не имеет значения. Она даже не могла раскрыть рта, чтобы сказать хоть слово. Хоть слово, не обращенное к нему, к ее Драко.
— Иди. Ты слышишь меня?
Но она не слышит. И не хочет.
Просто закрой свой рот. Как она может уйти?
Куда?
— Грейнджер, — почти так же пренебрежительно, как Драко.
Но все равно не так, по-другому.
Она поднимает красные глаза на напряженное лицо Блейза. И тот, остановившись всего на секунду на ее лице, переводит взор снова на бледное лицо друга.
Он сидел неподалеку, с другой стороны. Ничего не говорил, ни о чем не спрашивал. Не плакал, не выглядел расстроенным. Сидел статуей по несколько часов и, как бы странно это не казалось, помогал Гермионе. Духовно, невидимо. Только тем, что сохранял спокойствие. И от этого было более спокойно на душе.
Но все же, совсем редко, блики страха отражались в его глазах. И тогда казалось, что внутри холодеет. Что все выворачивается наизнанку.
И только она поднималась, чтобы позвать мадам Помфри, она приходила сама. И что-то говорила. То ли он идет на поправку, то ли удивлялась, почему до сих пор Драко лежит без сознания.
Она не знала. Главным было то, что он уже больше двух дней лежал в непробудном сне.
— Грейнджер.
— Что?
Первое слово за это время. Первое слово после того, как она стояла, кажется, вечность под палатой, безжизненно смотря на Рона.
Их насильно повели в кабинет к директору, выясняя, что же произошло. Но она молчала, тупым взглядом созерцая на красного Феникса, который, видимо, умирал.
И она боялась, что в этот момент умирает Драко.
— Иди.
— Зачем?
Она бессильно посмотрела на мулата. Он, склонив голову, глядел на пол. И высматривал там что-то, неизвестное ей.
— Отдохнуть.
Холоден. Безразличен. Спокоен.
Дайте все это ей. Дайте. Потому что она не сможет больше так.
Она ломалась, по швам. Так, будто крой юбки разошелся. И она лоскутами падала около кровати, где лежал Драко.