Мякин

— Мне кажется, что у вас ничего не получается с идеальным порядком. У меня тоже не получается. — И как-то неожиданно грустно заявил: — Идеала нет, но без него тоже нельзя.

— Как же быть? — тихо спросил Мякин.

— А вот так и жить, — ответил одинокий, — между порядком и беспорядком. Между идеалом и совсем наоборот.

Собеседники замолчали. В баре появились бабушка с маленькой девочкой.

— Ну, что ты хочешь? — спросила бабушка.

Девочка широко раскрытыми глазами довольно долго рассматривала витрину и никак не решалась выбрать что-то из сладкого.

Одинокий тихо заметил:

— Вот вам и идеал! Всего полно, а выбрать страшно — вдруг окажется, что там, за стеклом, осталось что-то лучшее?

Бабушка расслышала последние слова одинокого и, улыбнувшись, ответила:

— Не волнуйтесь, господа, нам выбирать не страшно. Для нас это праздник. Главное в этом — предвкушение вкуснятинки. — Она повернулась к девочке и спросила: — Ну что, солнышко, выбрала вкусненькое?

Солнышко с большими глазами угукнуло и маленьким пальчиком показало что-то на витрине.

— Вы хотите сказать, что с недостатками надо мириться? — спросил Мякин.

— Нет, не так. Не мириться, — ответил одинокий, — а приспосабливаться. Большинство из нас, я бы даже сказал «подавляющее большинство» приспосабливаются, а кто не умеет это делать, тихо прозябают, если не сказать больше…

— Умирают, что ли? — перебил его Мякин.

Одинокий взглянул на Мякина и парировал:

— Что вы! Не надо крайностей! Я бы сказал, что неприспособленный становится неудачником.

— Неудачником, — повторил Мякин и вспомнил Казлюка. Казлюк, конечно, не выглядел неудачником.

«Казлюк — приспособленец, — подумал Мякин и мысленно спросил себя: — А кто я?»

Одинокий завершил поедание мороженого, посмотрел на часы и произнёс:

— О! Засиделись мы с вами — пора и процедурами подлечиться.

— Пора, — согласился Мякин и подумал: «А что, если этого одинокого пригласить в банкетный зал?»

И вслух добавил:

— Могу ли я пригласить вас вечером в банкетный зал? Тем более что я теперь ваш должник.

— Должник? — удивлённо спросил одинокий. — Впрочем, вы правы: долги надобно отдавать. — И после небольшой паузы с сомнением произнёс: — А что там — поди, очень шумно?

Мякин почувствовал, что одинокий колеблется, и добавил:

— Будет интересная компания моих единомышленников. Вы сможете пополемизировать на тему борьбы с недостатками.

— Да, даже так! — произнёс одинокий. — У вас здесь образовались единомышленники?

— Да, — подтвердил Мякин, — и немало.

— И немало? — искренне удивился одинокий. — И сколько же вас… — Он, видимо, хотел как-то обозначить мякинских друзей, но слов не подобрал, а продолжил просто, сказав всего лишь одно слово: —…борцов?

— Нас… — Мякин засомневался, стоит ли считать экстрасеншу, и произнёс: — Нас пятеро.

До обеда Мякин был занят процедурами. Перебираясь от одного кабинета к другому, он никак не мог избавиться от мыслей, которые излагал одинокий. Особенно поразили Мякина слова «Неприспособленный становится неудачником».

— Становится неудачником, — повторил он вслух и вошёл в массажный кабинет.

Когда Мякин разделся и водрузил своё уже не очень молодое тело на стол, жилистые крепкие руки приступили к обработке наружной части мякинского организма. На этой процедуре Мякин уже побывал несколько раз и каждый раз с изумлением размышлял:

«Это как же можно так издеваться над собственным телом по собственному желанию!»

Мякин лежал лицом вниз и терпел, терпел, когда сильные пальцы старались оторвать от костей его отдыхающие в санатории мышцы. Он не сдавался, тихо молчал, и только когда боль становилась едва переносимой, что-то пытался пробормотать себе под нос. Что-то вроде «ого» или «ого-го!». На что дядька-массажист практически не обращал внимания, лишь иногда приговаривал: «Хорошо, очень хорошо» и, как казалось Мякину, сопел от удовольствия, переходя к следующей части мякинского беззащитного тела. Пожалуй, единственное, что нравилось Мякину в этой экзекуции, — так это полное отсутствие мыслей в голове. Методичное раздербанивание мякинских мышц выветривало из его головы почти всё, что обычно без толку болтается в ней в периоды безделья.

Но в этот раз — то ли оттого, что к массажным издевательствам Мякин маленько попривык, то ли беседа с одиноким его так взволновала — его мысли крутились вокруг вопроса: «Кто же я: приспособленец или неудачник?». И когда, вдоволь размяв Мякина сверху, ему предложили перевернуться и лечь на спину, он вспомнил эпизод из своей конторской жизни.

Было это давно — так давно, что Мякин почти уже забыл этот случай, а сейчас — видимо, под воздействием физического насилия — вспомнил. Тогда Мякин был молодым, как говорится, начинающим специалистом, а Герасим Ильич — импозантный мужчина, на которого ещё мало-мало засматривались некоторые особы женского пола, — не имел ещё круглой плешины на голове и состоятельного брюшка на передней части фигуры. Герасим Ильич всего год как руководил вверенным ему коллективом, а поскольку ещё волновался за состояние дел неимоверно, то завёл себе за правило осуществлять душевные разговоры с подчинёнными с глазу на глаз, для того чтобы быть в курсе, так сказать, всех конторских событий. А в конторе в то время — так уж сложилось — трудилась не без энтузиазма в основном молодёжь.

Молодёжь влюблялась, разлюблялась. Конторские драмы в скрытом виде то возникали, то затухали, а Герасим Ильич любил знать эти подробности — наверное, интуитивно понимал, что их можно использовать для эффективного воздействия на некоторых, да и на весь коллектив.

Массажный дядька взялся за мякинские ноги, долго обрабатывал ступни, гнул и выворачивал пальцы, а Мякин терпеливо вспоминал то далёкое время, когда ему, как он считал, никакие массажи были не нужны.

Вызвал как-то Герасим Ильич Мякина к себе в кабинет, усадил напротив, беседу душевную затеял, интересовался, как молодому, подающему надежду специалисту работается в коллективе, нет ли каких недостатков и тому подобное и так далее. И так постепенно разговорил Мякина, что тот как-то незаметно на откровенность перешёл. А Герасим Ильич всё спрашивал, допытывался, как там такая-то и такой-то работают и нет ли меж ними проблем каких-нибудь? Мякин, конечно, не полным идиотом был — понимал, что откровенность ему боком выйти может, — но уж больно Герасим Ильич много успехов по работе сулил в будущем. Не выдержал Мякин ласкового напора начальника, рассказал кое-что, что, по его мнению, мешало в работе, а именно — что одна ревнивица специально вредила другой особе, что тормозило творческий процесс некоторой части коллектива.

— Ах, вот оно что! — удивился Герасим Ильич и добавил: — А то я смотрю — качество страдает. Думал, что я что-то, как руководитель, не дорабатываю.

Перепугался Мякин маленько, подумал, что Герасим Ильич может его откровенность обнародовать, — аж на стуле заёрзал от напряжения! А Герасим Ильич, заметив его волнение, произнёс:

— Да ты, Мякин, не волнуйся. Твоя информация тебе не повредит, а даже наоборот.

Массажный дядька добрался до мякинских рук, крутил их вокруг плечевого сустава, словно вывернуть хотел, а Мякин не давался.

— Вы расслабьтесь, расслабьтесь, — ворчал дядька, и Мякин расслабился, вспомнив, как через день вызвал его Герасим Ильич снова, сесть даже не предложил, строго поглядел на Мякина и спросил:

— Вы зачем рассказали о нашей беседе этой красавице? Была у меня — сообщила, что вы сказали ей, что я недоволен. Зачем?

Мякин как-то съёжился и заодно остолбенел, кровь прилила к голове. Он почувствовал, что краснеет, словно перезрелый помидор на рынке. Он вроде бы этой особе ничего, в сущности, и не сказал, а так — намекнул, что шеф всё обо всех знает.