Мякин

Каждую весну, как только появлялись большие проталины, ребятня с радостью бегала по освободившейся от снега земле. Снег за долгую зиму надоедал, а его серые, грязные остатки весной уже не радовали. На глиняной горе было интересно. Там росли громадные сосны, и крутые склоны, покрытые редкой травой, прекрасно подходили для беготни вверх и вниз. На дальнем, особенно крутом склоне местные когда-то пытались добывать глину, потом эту затею забросили, а на горе осталась могучая рытвина, как напоминание об этом прожекте, и гора с тех пор стала называться Глиняной.

Он на самом верху поскользнулся и кубарем скатился в самый центр рытвины, спиной прямо на мокрую глиняную жижу. В первые мгновения он понял, что вляпался в новеньком, демисезонном пальто в нечто липкое и грязное, лежал и даже боялся пошевелиться, чтобы не испачкаться ещё больше. Затем осознание непоправимой беды подкралось к нему, и он закрыл глаза от страха: как теперь появиться в таком безобразном виде перед матерью?

Солнце спряталось, набежала весенняя тучка, посыпался мелкий снег, снежная крупа падала ему на лицо.

Мяк пролежал уже минут пять. Спина основательно замёрзла — пора было что-то предпринять, и он с великой осторожностью решил встать.

«Сейчас я не боюсь, как там, на Глиняной горе», — подумал Мяк, положил бутыль рядом с собой на мокрый снег и, повернувшись на живот, встал на колени, а затем и во весь рост. До входа в жилище Нуды оставалось пару шагов.

— Вот ещё один! — просипел небритый, завидев, как Мяк пробирается вдоль тёплой трубы.

Небритый сидел в старом, повидавшем много чего на своём веку кресле у стены и смотрел на фонарь, освещавший часть подвала и почти всю утварь, которой Нуда обустроил своё место суще ствования.

— Ты Мяк, подлец, опять без фанфарика, лысый глаз! — прохрипел небритый. — Да к тому же ещё и полный зюзя, лысый глаз! Смотреть на тебя тошно!

Мяк, прихрамывая, подошёл к низкому столу и, вытащив бутыль из-за пазухи, выставил фанфарик на всеобщее обозрение.

Нуда, сидевший на голом матрасе, восторженно произнёс:

— Фанфарик! Вот это фанфарик! Ну, Мяк, это ты молодец, и никакой не подлец ты, Мяк!

— Он хороший — Мякушка. Он лучше нас всех, — добавила Воня. — Не то что Злыка — приполз и лежит. Вот кто у нас зюзя!

— Злыка не зюзя, он дурак. Вздумал в маркете ошиваться — вот и дали ему там, — возразил небритый. — Не шурши там, где другие. Теперь лежи. — Небритый встал и отошёл в угол, наклонился над распростёртым на полу телом, что-то прохрипел там и вернулся обратно.

— Уже и не хрипит, лысый глаз, — продолжил небритый. — Не хрипит — так нам больше достанется.

Нуда подошёл к столу и осторожно потрогал бутыль. Его морщинистое лицо как будто разгладилось, и он произнёс:

— Большой фанфарик — и Злыке хватит, если захочет. — Нуда ещё раз с удовольствием дотронулся до бутыли и засуетился. — Сейчас сообразим посудину и закусочку. А ты, Мяк, отдохни, посохни. Мокрый весь.

Мяк придвинул обшарпанный стул поближе к трубе и притулился в сторонке, приложил холодные ладони к тёплому месту и закрыл глаза. Ему вспомнился весь его путь сюда: сильный мокрый снег, падение и прозябание в мокроте. Вспомнилась ему опять Глиняная гора и то, как он выбрался из большой ямы и как брёл домой, весь обляпанный жидкой глиной, и было ему противно и страшно, но эти чувства по мере приближения к дому, как ни странно, постепенно уходили. Он этот страх пережил там, в глиняной рытвине. Теперь ему было жалко себя, новое пальто и мать, которая сначала испугается, потом рассердится на него, а может быть, просто сразу пожалеет.

— Мяк, подлец. На, выпей. Не спи, лысый глаз! — услышал он и открыл глаза.

— Он не подлец, — возразила Воня. — Мякушка, выпей — сразу согреешься.

Мяк оторвал ладони от трубы и повернулся к столу. Там сиротливо возвышалась бутыль, куски хлеба и шматок варёной колбасы обрамляли фанфарик. Рука небритого держала наполовину наполненный стакан.

— Выпей, — протягивая стакан Мяку, повторил небритый.

Мяк, глядя на закуску, проглотил слюну, вспомнил, что он с утра ничего не ел, залпом осушил стакан и закусил приятную жидкость куском хлеба.

— Закусывай, закусывай, — затараторил Нуда. — Вот и колбаску бери. Это хоть и просрочка, но вкусная.

Мяк пожевал просрочку и снова прислонился к трубе. Напиток начал своё благостное действие — приятное тепло возникло где-то в середине живота, медленно распространилось вверх и вниз, подогрело грудь и спину и слегка расслабило мозговую деятельность. Мяк закрыл глаза и вспомнил, как его встретила мать после глиняной горы.

— Глиняная гора, — с улыбкой прошептал Мяк, задремал и свалился в глубокий сон, какой бывает после трудной работы, когда труды радуют и на горизонте ещё не маячат новые заботы и обязательства.

Мяк, прижавшись к трубе, крепко спал и не слышал, как опустошался фанфарик, как небритый молча уничтожал его содержимое, как Воня, выпив свою порцию, ласково поглядывала на Мяка, а Нуда суетился за столом, заполняя очередной стакан содержимым из большой бутыли.

— Мяк, Мяк, да проснись ты! — услышал Мяк и почувствовал, что чья-то рука нетерпеливо трясёт его за плечо. — Злыка совсем мёртвый, — повторил голос.

Мяк открыл глаза. Небритый, уронив голову на руки, спал сидя за столом. От него исходило тихое похрапывание, иногда прерываемое тяжкими вздохами. Мяк поднял голову — перед ним с испуганным лицом стоял Мусьё.

— А где остальные? — прокашлявшись, спросил Мяк.

— Да все здесь, только вот Злыка совсем… — Мусьё указал рукой в дальний тёмный угол.

— Почему мёртвый? — спросил Мяк, рассматривая Мусьё. Тот хоть и считался свободным, но небрежность в одежде себе не позволял. Сегодня он облачился в синие, слегка потрёпанные брюки и красную куртку. «Наверное, модную», — подумал Мяк и нехотя поднялся со стула.

— Не дышит он и не шевелится, — ответил Мусьё.

Мяк огляделся вокруг. Внизу за столом на матрасе возлежала Воня, тихо посапывая, — наверное, досматривала очередной сон. За ней, лицом к стене, скрючившись спал Нуда.

«Сонное царство с неживым Злыкой», — подумал Мяк и направился в тёмный угол.

Там, прямо на бетонном полу, лежало тело. Лицо Злыки, побитое до синяков, слабо узнавалось, Злыкины руки лежали на груди, словно у покойника в гробу. Мяк тронул его за плечо, пощупал пульс на шее.

«Похоже, Мусьё прав», — подумал Мяк и, опустившись на колени, приложил ухо к груди лежащего.

— Да, совсем умер, — произнёс Мяк вставая с колен. — Надо хоронить.

— Как это? Как это? — зашептал Мусьё. — Кто его будет хоронить?