На цепи

Скорей всего, это именно то письмо, которое интересовало Ромодановского.

Я уже хотел вскрыть его, как мою руку с кинжалом, остановила огромная лапища Олега.

– Не вскрывай, не надо! – произнес Сильвестрыч.

Я внимательно посмотрел на него:

– Да, точно, могут остаться отпечатки пальцев и следы вскрытия, и не докажешь потом, что был не в курсе, о чем письмо.

– Странно ты выражаешься, Андрей Борисович, но да, - следы останутся. Но я тебя не поэтому остановил – нехотя проговорил орк.

– А почему?

– Заклятья нехорошие на письме лежат. Охраняют они тайну письма. Кто несведущий откроет, так может и до утра не дожить, или просто хворь какая-нибудь приключится: ослепнешь там, или оглохнешь, или онемеешь, или вообще скорбным умом сделаешься.

– Умеешь ты, Сельвестрыч, уговаривать, - произнес я, откладывая письмо в сторону, - Ладно, пусть его сам князь-кесарь читает, а мы уже давайте поедем назад в столицу. Надеюсь, в этот раз доедем без приключений.

Собрав вещи и зарядив наши стволы, мы, не задерживаясь, погрузились в авалонский экипаж. Янис полез на козлы к Сельвестрычу, уж больно молодого лифляндца интересовала, вся эта магическая машинерия, а мы с Шереметьевым и Федором удобно расположились внутри.

Первую половину дороги, я благополучно продрых. Проснувшись, решил немного почитать и достал книгу, которую мне презентовал Ромодановский.

Что со мной по прибытии сделает всесильный князь – кесарь не известно, а книжечку дочитать хотелось. Учитывая, что я люблю историю, прелюбопытное чтиво оказалось.

Однако стоило мне только открыть книгу и начать читать, как Федор Иванович, дремавший напротив, приоткрыл глаз и стал внимательно изучать обложку. Через некоторое время он воскликнул:

– Ему!

– Что ему? – не понял я.

– Ему было адресовано то рекомендательное письмо!

– Кому ему, - опять затупил я.

– Татищеву Василию Никитичу, было адресовано, то рекомендательное письмо, которое пропало из шкатулки.

– Этому Татищеву? – уточнил я, указывая на книгу!

– Ну этому или нет, тут я, Андрей Борисович, ничего сказать не могу, но что Татищеву это точно.

Шереметьев, ничего не говоря, высунулся из окна и окликнул Яниса. Когда тот обернулся, Сергей спросил, говорит ли Янису, что-нибудь фамилия Татищев, тот немного подумал, а потом выдал:

– Такая фамилия была написана на одном из писем в шкатулке.

– Ну вот и подтвердилось, - Шереметьев уселся на свое место.

– Отлично, тогда поехали в Санкт-Петербург, найдем там Татищева и переговорим с ним.

– О чем ты собрался с ним разговаривать? – поинтересовался Шереметьев.

Я собирался обсудить с Василием Никитичем некоторые вопросы российской истории в той части, в которой они касаются лично меня. Уж больно мне не нравится в этом времени отношение ко мне как к полукровке. Дискриминацией попахивало. А я очень не люблю, когда меня дискриминируют. История же в той версии, которую рассказывает Татищев, в своей книге зияет уж больно большими лакунами, я бы даже сказал прорехами.

Я прекрасно понимаю, что не все, что знаешь или, о чем догадываешся, можно написать в книге. Поэтому лучше всего будет коротко переговорить с великим ученым.

Сделать это я планировал до встречи с Ромодановским, потому как рассчитывал, что этот разговор позволит мне получше побороться за свое будущее. Да и время позволяло. До истечения отпущенной князем -кесарем недели оставалось еще пара дней.

Все это я изложил Шереметьеву

– Так что погнали быстрей к Татищеву в Санкт-Петербург – радостно сообщил я Сергею.

– Тогда уж во Псков! – не раскрывая глаз, буркнул Федор Иванович.

– Почему во Псков – спросил я.

– Потому что письмо господину Татищеву было адресовано в его имение в Псковскую землю. Вот только я уезда не помню, - пояснил Федор.

Где находится имение Татищева, мы выяснили у градоначальника Пскова. Бумага с просьбой о содействии для исполнения дел государевых, подписанная всесильным главой Тайной Канцелярии, воистину творила чудеса.

Когда мы подъехали к усадьбе Татищева, я немного прифигел. Сначала на дальних подступах к имению нас остановила стена огня. Она была высотой метров десять и горела совершенно бесшумно. При этом запах гари был, а шума и треска пламени нет. Да и запах гари был специфический. Это была скорее вонь сгоревшего мяса, чем сжигаемых дров. И абсолютно не было видно, чем этот огонь питается. Огонь висел в нескольких сантиметрах над дорогой и уходил по просеке влево и вправо от дороги, насколько хватало глаз. Деревья, стоявшие по обе сторон от просеки, даже не обуглились, да и на самой просеке трава была вполне себе зеленая и свежая.

– Морок, что ли?
– спросил Сергей!

– Ага, иди проверь! Не боись, мы тебя потом не бросим, по-христиански похороним, все, что от тебя останется, - довольно резко ответил Федор Иванович.

Мы остановились в метрах в двадцати от огненной стены и думали, что делать дальше. Пока мы так раздумывали, пламя над дорогой исчезло и появилась огромная голова. Больше всего она напоминала сморщенную мордашку мартышки.

– Добро пожаловать! Проезжайте – произнесла голова и исчезла. Огонь на дороге больше не появился, хотя на просеке продолжал бушевать.

Когда мы удалились от границы поместья, на которой, с той стороны бушевал огонь, я обернулся. Никакого огня не было. Была вполне себе пасторальная сельская дорога, которая одним концом убегала за горизонт, а другим упиралась во вполне себе традиционную русскую усадьбу. Во всяком случае, так казалось на первый взгляд.

Приглядевшись, я понял, что дом с широким крыльцом, колонами и портиком в случае необходимости может выдержать осаду небольшой армии. Так, по уму здесь были расположены все хозпостройки и флигеля.

Сам хозяин, Василий Никитич Татищев встречал нас на крыльце. Был он невысок, крепок, с округлым лицом, на котором, выделялся мясистый и слегка крючковатый нос.

– Здравствуйте, Андрей Борисович! – увидев меня, Василий Никитич пошел мне навстречу и крепко пожал мне руку двумя руками. – А я ведь, знаете ли, три дня назад вас ждал. Думал, когда в Ригу назад поедете, навестите старика.

Насколько я помнил, старику к нынешнему моменту едва перевалило за тридцать. Тридцать два, что ли. Но это все ерунда. Нравится человеку ощущать себя умудренным опытом аксакалом, да ради бога. Я считаю, что великие люди могут позволить себе быть чудаковатыми. Меня же заинтересовал вопрос, откуда Татищев мог знать, что я к нему захочу заехать.

Словно отвечая на невысказанный вопрос, Татищев, покровительственно похлопал меня по плечу:

– Ну что вы, батенька, Андрей Борисович, не удивляйтесь, у каждого свой Дар. Впрочем, вы хотели переговорить, пойдемте поболтаем, как говорится, тет-а-тет, а то у вас мало времени. Ваших сподвижников пока накормят обедом в моей столовой, а мы с вами переговорим в кабинете.

Кабинет был увешан картами разных размеров. Я было начал разглядывать их, но хозяин настоятельно пригласил меня за небольшой столик, где был накрыт обед на двоих.