Набат

— Пойдем, мастер, ко мне, побеседуем, — позвал он Шестова в контору.

Беседа была недолгой. За вчерашний воскресный день рабочие отдохнули, и с заказом нужно скорей кончать. Пускай, как в те дни, поработают и вечерами. Хлеб привезут. И соль — тоже.

Незадолго до гудка мастер объявил об этом формовщикам.

— Опять, значит?

— Опять.

— Да что ж это, Порфир Прокопич, каторжные, что ли, мы?..

— Ты дурацкого слова не суй... А то и взаправду окажешься каторжным... Другой бы еще спасибо сказал. Лучше здесь перебыть, чем по такой погоде шататься. Еще обморозитесь по дороге, а тут вы в тепле.

— А чего ж ты, мастер, ночью не грелся с нами? Небось домой уходил!..

— Копьева забыли?! — гаркнул Шестов. И в установившейся тишине подвел итог всем спорам и выкрикам: — Так-то вот... — А потом, понизив голос, вразумляюще добавил: — Не знаете еще ничего, а галдите... Сами же на работу напрашиваться станете, чтобы прежний заработок сохранить, потому как с нонешнего дня расценок хозяин снижает.

— Как?!

— Да ведь он говорил...

— Говорил, что и в зимнюю пору...

— На обмане живет...

— Видать, братцы, заводчик действительно слову хозяин: хочет — даст его, хочет — назад заберет...

— Кончай разговоры! — снова прикрикнул мастер. — Недовольные — отходи к дверям. Приказчик придет, перепишет, чтоб паспорта припасти.

К дверям никто не подался. Прогудел гудок. В литейный цех привезли хлеб и мешок с солью. Шишельники и обрубщики запалили лучины, чтобы светить формовщикам, и тогда, заглушая монотонный гул цеха, раздался сильный, как выстрел, удар. Перестал гудеть компрессор, нагнетавший воздух в вагранку, и в цехе сразу установилась непривычная тишина.

Мастер кинулся по шаткой лестнице на завалочную площадку.

— Что случилось?..

— Случилось, Порфир Прокофич, видите...

Мастер видит — в пробитый железный кожух врезались лопасти вентилятора. Соскочивший со шкива ремень хлещет по стенке, вертясь на трансмиссионном валу. Тихо на завалочной площадке, только метель порывисто бьется в окно, сотрясая раму. Из вагранки снизу валит густой чад.

Шестов перегнулся через перила и крикнул в пролет лестницы вагранщику Чуброву:

— Выпускай!.. Проваливай!.. Живей проваливай!..

— Готовьсь!..

Колокол звонит два раза. Частые капли чугуна звездным цветом опадают с желоба в подставленный ковш. Боковые дверцы вагранки открыты, и видно, как беспорядочно набросанные куски чугуна отекают густой раскаленной слизью.

В вагранке «козел».

Дятлов приказал разжечь другую, запасную вагранку, а когда она загудела — в земледелке остановились бегуны, требуя капитального ремонта.

— Ты к чему там приставлен?.. Чего смотрел?! — бушевал Дятлов, злобно глядя на растерявшегося мастера, вызванного к хозяину в кабинет.

— Фома Кузьмич...

— Молчать!.. Ты ответчик за цех, и с тебя весь спрос... Язык проглотил?.. Сказать нечего?..

— Фома Кузьмич...

— Молчать, говорю!.. «Козел» у него в вагранке... Это ты — козел... Скотина безмозглая... Мало вагранки, так теперь — бегуны?.. Самого руками заставлю землю молоть, руками...

— Фома Кузьмич...

— А-а, черт!.. — И медный подсвечник полетел со стола в голову мастера.

— О-о...

— Подыхай, кобель старый!.. Заодно с ними, должно... Расчет, к черту!.. Егор!..

— Здесь, Фома Кузьмич... Что прикажете?

— Выгнать мастера... Завтра же... Вон! — дрожит в воздухе палец заводчика, указывая Шестову на дверь.

Удаляясь от завода и щупая под шапкой кровоточащую ссадину, Шестов шепотом спрашивает себя:

— За что?.. За что?.. Для него же старался, его выгоду соблюдал... И за это за все...

И горько, обидно мастеру, теперь уже бывшему.

Глава четырнадцатая ЗАКОННЫЙ БРАК

На исходе декабрь. Тут бы самым жгучим — рождественским, новогодним, а потом и близким крещенским морозам быть, но зима перепутала все. Словно в марте, капели с крыш, теплый ветер, — того и гляди, побегут из-под осевшего снега ручьи. Повеселели не ко времени воробьи и чирикают целый день, перепархивая по черным веткам.

Закутав Павлушку-Дрона в лоскутное одеяло, Пелагея вынесла его подышать свежим воздухом. Присела на обтаявшей лавочке у калитки, — хорошо на улице, тихо, тепло, стелются мягкие сумерки. Сидела, покачивая на руках сына и прибаюкивая его. Улицу переходил какой-то человек. Пелагея пригляделась. «Приказчик, Егорий Иваныч...» — екнуло у нее сердце. Он тоже узнал ее и, подойдя, как-то неопределенно протянул:

— А-а...

— Здравствуйте, Егорий Иваныч! — поднялась Пелагея.

— Здравствуй. Сидишь тут?

— Сижу, — улыбнулась она.

— Ну, сиди.

Говорить с ней больше не о чем, и он шагнул к калитке брагинского дома.

— Чего ж к нам, Егорий Иваныч, никогда не заглянете? — спросила Пелагея.

— К вам? — недоуменно переспросил он. — А почему — к вам?.. — И, вспомнив свое посещение времянки, снова неопределенно протянул: — А-а...

Во дворе затявкала собачонка, и Егор... Егорий Иванович отступил на шаг.

— Ты... — обратился он к Пелагее, — пойди Варю мне позови.

Егор Иванович прогуливается, посматривает на окна брагинского дома и думает, как ему лучше сделать: завлечь Варвару, а потом при случайных встречах так же вот протянуть: «А-а...» — да и в сторону? Или жениться на ней? Если бы не брагинский дом, то особых раздумий и не было бы, но вот он стоит на высоком кирпичном фундаменте, под железной крышей, большой, рубленный из хорошего леса, глядит пятью окнами по фасаду на улицу. За домом — сад, а дальше — до самой реки — бахча. Лошадь держат, корову... Старики Брагины — люди квелые. Петр Степаныч на сердце жалуется, одышка одолевает его, и по всему видно, что не долго уже на земле загостится. И старуха под стать ему. Вполне может быть, что Варвара окажется скоро одна в пяти комнатах.

За эту неделю два раза встречался с Варварой, будто сама судьба их сводила. В субботу он шел с завода, а она — ото всенощной, и на перекрестке столкнулись лицом к лицу. Она: «Ой...» А он: «Ах, какая приятность!» И проводил ее до самого дома. В эту среду он зашел в лавочку папиросок купить, а она — леденцов.

«Позвольте сделать мне удовольствие, чтобы вам наилучших конфет преподнесть», — сказал тогда он.

«Ой, что вы, что вы, Егор Иваныч...» — зарделась она.

Он настоял на своем и купил ей фунт шоколадных конфет. И опять проводил домой, вежливо попросив разрешения наведаться к ним в субботу. Вот и наведался.