Набат
Шрифт:
— Аришка!..
Аришки на нарах не было.
Глава одиннадцатая
В ЧУГУННОМ ПОЛЫМЕ
Кончилась слякоть, и ударил мороз. В серой пелене, застилавшей небо, появились просветы, из которых на землю повеяло стужей. Гребнями и кочками окаменела вчерашняя грязь, ледяной коростой покрылись лужи.
Макеевы разыскивали свою дочь. Забегали ко всем землякам, жившим в Громке, Хомутовке и Дубиневке. Искали на базаре: может, вздумала повидать кого из односельчан?.. Искали по церквам: может, молиться ушла?.. Но как она, босая, в затасканной поневе, туда пойдет?.. Переполошились все
Слухи об исчезнувшей дочери вагранщика дошли до Семена Квашнина. Со слов Пелагеи знал он, что было субботним вечером в заводской конторе.
Насосавшись через тряпицу хлебной тюрьки, Павлушка-Дрон спал, а Семен, продолжая тихонько покачивать зыбку и обдумывая нескончаемые свои думы о лучшем житье-бытье, ожидал в тот вечер возвращения жены. Несколько раз принималась тявкать хозяйская собачонка, и каждый раз Семен думал, что это Полька идет. Ржавцевых дома не было: Дарья у кого-то стирала, а Трофим работал в вечернюю смену. Задремала или куда-то убежала собачонка, — без ее оповещения пришла Пелагея, и была она пьяней самого вина. Заплетающимися ногами подошла к лавке и словно выбирала, примеривалась, с какого конца лучше присесть. Полушалок сполз с раскосмаченной головы, глаза были мутными и тревожными. Непослушными пальцами с трудом достала из-за пазухи тряпочку, развернула ее и протянула мужу новенький, только недавно отчеканенный полтинник.
— На, Сень, тебе... Заработала...
Монета выскользнула из ее пальцев, описала по полукруг и легла к ногам Квашнина.
— Добычливой стала, — усмехнулась Полька и тыльной стороной руки стерла потянувшуюся из уголка губ слюну. — Пила, Сень... И с приказчиком и с хозяином... Обое Польку твою миловали... Полтинник хозяин дал, а приказчик так, задарма... — медленно, с придыханием, расслабленным голосом говорила она, а потом чему-то засмеялась.
У Семена сначала захолонуло в груди, а следом за тем будто ошпарило кипятком и перехватило горло отчаянием, словно тугой удавкой. Он схватил Польку за кофту и рванул к себе. С треском разорвался ситец, брызнули пуговки. Полька ткнулась лицом в колени мужа и свалилась на пол. В зыбке запищал Павлушка-Дрон, и его писк остановил занесенную для удара руку Семена. «С хозяином была... С самим хозяином...» — словно вдруг озарила его мелькнувшая мысль, и он сел рядом с Полькой, нетерпеливо затряс ее за плечо.
— Слышь ты... Слышь?.. Хозяин-то... по-хорошему с тобой обошелся?.. Чего говорил?..
И в мыслях у Квашнина, облегчая и успокаивая его, было: явится Полька как-нибудь снова в контору и не с поклоном, не с жалобной просьбой, а, игриво посматривая на заводчика, может, положив ему на плечо руку, скажет: «Поставь, Кузьмич, Семена в десятники...» Запросто так, по-свойски Кузьмичом назовет... Вот как все может статься!
— Поля... Поль... Ты, Поль, ложись, отдыхай... Ничего, заспишь это все, — успокаивал он ее.
Помог ей подняться, сам разул и довел до постели. Павлушка-Дрон попищал немного и снова заснул. Тихо в комнате. В тоненьком зеленоватом лучике, падающем от горящей лампадки, играет, искрится на полу серебро полтинника... «Из ума вон совсем...» — осуждая свою забывчивость, подумал Квашнин и поднял его.
Утром, тайком от Ржавцевых, растравляя свою бессильную ревность, допытывался у Польки подробностей всего, что было в конторе. Дрожа, как в ознобе, мучился тем, что жена оказалась такой податливой, но и опасался, как бы Аришка не перекрыла ей дорогу к заводу. Польстится хозяин на девичью молодость и отвергнет
Польку совсем.И вдруг — слух о том, что Аришка пропала. Вернулась с мытья полов, рубль денег домой принесла и исчезла. Известие о рубле ущемило самолюбие Квашнина: целый рубль! А Польке — только полтину. Выходит, вдвое дороже хозяин ту оценил.
Была такая минута, когда Квашнин хотел при всем честном народе повергнуть заводчика в стыд и срам, а может быть, и заставить его ответить перед царевым законом. Вот она — Пелагея — сама потерпевшая и живая свидетельница того, что с Аришкой сделано... Но минута эта была слишком короткой, не успевшей как следует потешить Квашнина в таких дерзостных мыслях. Вместо обличения Дятлова сказал Пелагее:
— Избавь тебя бог про полтинник упомянуть. В случае каких разговоров — гривну за мытье получила. Одну гривну лишь. И как только с полами покончили, так вместе с этой Аришкой ушли. И не так поздно было, только-только темнеть начало. А где и что приключилось с ней — знать не знаешь. И хозяин и приказчик во всем степенстве себя держали, а не токмо чего...
В сумерках Квашнин пошел в хомутовский конец, потолкался около артельной квартиры, в которой проживали Макеевы, послушал, о чем судачили люди, а оттуда — в город, к дому аптекаря. Долго примерялся, как вызвать Егора Ивановича и с чего начать разговор. Мысли путались, одна отвергала другую. Не дай бог, если приказчик подумает, что коперщик бить его пришел. Озлобится, близко к себе не подпустит, не даст слова сказать.
И чуть-чуть не случилось именно так. Звякнула щеколда калитки и, в неизменном своем котелке, в узкоплечем коротеньком пальтеце, поигрывая тоненькой тросточкой и что-то беззаботно насвистывая, показался собравшийся на вечернюю прогулку Егор Иванович, а Квашнин — медведем — ринулся к нему из темноты, напугав чуть не до смерти.
— Егор Иваныч... голубь...
А у «голубя» в чем только душа держалась. Он отпрянул во двор, хотел крикнуть дядю, но коперщик вовсе не собирался его настигать. Сведя голос почти до шепота, Квашнин говорил:
— Касаемо Аришки, Егор Иванч, я... Предостеречь хочу, упредить... Молва, слышь, идет...
— Что? Какая молва? — осмелел приказчик.
— На том люди сходятся, что поохальничали, дескать, за рупь над Аришкой в конторе, потому, мол, и сгинула девка... Держаться вам надо на том, что только гривну за полы заплатили. При случае и Полька так скажет. Не проговорись ненароком, голубь.
Егор Иванович удивился такой заботливости.
— Ладно. Ступай, — и сунул Квашнину в руку какую-то монету.
Большая монетина. Может, рубль?.. Под фонарем, горевшим на углу улицы, Квашнин разжал пальцы. На ладони лежал полустертый медный пятак.
Аришка еще не нашлась. Хотя и не такое уж это большое, но все-таки происшествие, и горожанам было чем на воскресном досуге час-другой занять языки.
— Какая-то девка твоего заводского мужика пропала, — сказала за вечерним чаем Фоме жена. — Полы будто в конторе мыла.
— Ну так что? — схлебывая с блюдечка чай, спросил он.
— Ничего. Разговоры идут. То ли Маришка, то ли Аришка какая-то, — не сводя испытующих глаз с лица мужа, досказывала Степанида Арефьевна.
— Не кошелек с деньгами, найдется.
— По рублю, говорят, поломойке платишь. Не дорого ли, Фома Кузьмич? — многозначительно заметила Степанида.
— А еще ничего не слыхала?
— Хватит и этого... Поломойке — рубль, соборной певичке — трешник... Заводчик — а с простыми девками путаешься.
— Тебе, пожалуй, намелют, только уши развесь, — усмехнулся Фома. — По рублю... Ведь придумают же!..
На следующий день, когда Дятлов приехал на завод, Егор Иванович передал все, что говорил коперщик.