Набат

— И начнем. Будить людей надо. Нельзя такой жизнью жить дальше, нельзя, — горячо говорил Тимофей. — В набат надо бить, чтобы слышали все... — Он налил себе из чайника остатки уже давно остывшей заварки и жадно выпил горьковато-терпкую жидкость. — Я, как сейчас помню, когда в первый раз поступил на завод, каким счастливцем себя считал! Деньги, мол, начну зарабатывать, жить... На хозяина чуть не молился за то, что на работу принял меня, — рассказывал Тимофей. — Вот и работал... День, бывало, работаешь, вечер, ночь... Однова, помню, безвыходно шестьдесят часов на заводе пробыл, и отдыху только что на еду. Заказы срочные шли, нас и не отпускали. Идешь с завода, дорогой спишь на ходу. Раз об фонарный столб головой стукнулся, а какая-то барынька пьяницей обозвала... Идешь и спишь. В глазах круги, голова как чугунная. Только и ждешь, чтобы праздник скорей. А подойдет он — проспишь до полдня, ничего не увидишь, а завтра опять на всю неделю такая же работа. И для кого все это, оказывается? Для заводчика-богача!.. Легче было, когда не знал этого и все принимал, будто бог так велел...

— А как узнал, Тимофей? — спросил Прохор.

— Просто узнал. Жил, не зная, кто ты есть и зачем живешь на земле, работал как вол, а в получку пьянствовал. Думал, легче станет, когда нутро зальешь... А вечером раз... Три года назад это было... Вечером, после работы, вышел я из завода, а мне кто-то в карман листок сунул... «Прочти потихоньку...» Я тогда впотьмах и не заметил, кто дал... Развернул в укромном месте листок, стал читать, Говорилось в листке про попов, про богачей, про царя с министрами — и все в самой ругательной форме. Меня сначала удивленье взяло: как это не побоялся какой-то человек такие слова говорить?.. За смелость в душе его похвалил. А потом начал прислушиваться ко всему.

Кое-кто из старых рабочих тишком рассказывал про работу революционеров, как их арестовывали, в каменные мешки прятали; рассказывали, как царя бомбой убили... Слушаешь обо всем этом, и вроде светлеет перед глазами. Есть, думаешь, люди, которые борются за тебя, а чего же ты сам так сидишь?.. Представишь себе тюрьму и Сибирь каторжную, даже виселицу, а страха не чувствуешь. Вот с того и пошел я в свой путь. Единственный, Проша, он путь в жизни.

В памяти Воскобойникова проносились годы его скитаний, одна унылая картина сменялась другой. Поросший сорной травой пустырь, тихо протекающая в ровных берегах вонючая речка — обычные окрестности закопченных корпусов заводов и фабрик.

— Ты, запомнилось мне, — говорил Воскобойников Прохору, — в трактире как-то сказал, что, может, мы и не люди вовсе... Мы — люди, Проша, а вот дятловы с их приспешниками — они видимость людей только. Руки, ноги имеют, глаза подо лбом, а больше ничего людского в них нет. Приглядись, какой жизнью они живут, в чем весь их интерес, а считают себя первейшими на земле. За что Дятлову все земные блага? Только за то, что от купца родился. Завод выстроил?.. Не он его строил, а мы вот такие. Деньги за работу нам платит?.. А деньги эти наши. Мы вот этими своими руками ему их даем, а он только и трудится, что в карман их ссыпает... Или возьми ты теперешнего нашего управляющего... Да разве он человек?.. Не так его рабочий назвал — расчет получай. Вот уж истинно — мразь!.. Мастером предлагали мне стать, — усмехнулся Воскобойников. — Дескать, в три раза больше получать станешь... Да хоть в тридцать три, а рабочим людям не изменю никогда. Хозяева, управляющие... Одно всем им слово — враги. Никогда не ужиться нам с ними, и должны мы их одолеть. У них сила в тугой мошне, полиция их охраняет, законы, которые сами они придумали, чтобы вольготней жилось, а наша сила еще не собранная, не початая. Придет срок, навалимся подружней на всех дятловых, лисогоновых, вместе взятых, и обязательно их сомнем. Это — как по весне в самой природе бывает: сперва — капля за каплей; глядишь, и побежал ручеек к стылой речке. Как ни толст и ни крепок лед, а вспучит его, разломает, — вот тебе и разлив!..

— Будет так, Тимофей? — горели глаза у Прохора.

— Обязательно будет! — убежденно ответил тот. — Точь-в-точь, как ткач Алексеев сказал: поднимется мускулистая рука миллионов рабочего люда... — снова на память произнес Воскобойников, потрясая сжатой в кулак рукой.

До самого вечера Прохор был у него. Ели сваренную в печке картошку и потом опять пили чай. Прохор был рад, что Тимофей, хотя и старше его годами и многое уже повидал, но держался с ним, как с равным. Смотрел на него Прохор и улыбался.

— Чему это ты? — спросил Воскобойников.

— Рад... Понимаешь, рад я, что попал на завод! Через него на всю нашу темную жизнь глаза раскрываются. За это надо все же хозяину спасибо сказать. А жил бы в деревне, может, никогда и не понял бы ничего. И тебя бы не встретил... Хорошо это все. Хорошо!

Воскобойников недоверчиво посмотрел на него.

— А будет и плохое, Проша. И тюрьма может быть. Ее на нашем пути миновать едва ли придется.

— Пускай и тюрьма, — сказал Прохор. — Если уж пропадать, так за дело, а нас зазря много гибнет. Какая жизнь наша? День цветем, а неделю вянем. Так ведь?

Тимофей подхватил его слова.

— Даже и дня не цветем. А должны цвести, Проша. Больше других имеем право на это... Когда я запретные книжечки почитал да толковых людей послушал, сразу оголилась вся жизнь. До чего же, проклятая, страховидна!.. О чем ни подумаешь, все в одно упирается — в несправедливый порядок. Бывало, идешь по улице, на какую-нибудь городскую, нарядно одетую бабу глянешь, — эх, хороша! А теперь увидишь — и от злости сердце кошки скребут. Рабочие жены перед глазами встают: худые, грязные да оборванные. А ведь и они могли бы красивыми быть, если их жизнь лучше сделать. От кого все зависит? Опять от хозяина-богача. Куда ни ткнешься, все в него упирается. Вспомни Аришку Макееву. Ей ли не красоваться бы, а что сталось с ней!..

Не надо бы Воскобойникову вспоминать про нее. Прохор сразу осунулся, и глаза его затмило тоской. «Вместе журавлей провожали... Может, и еще когда постояли бы на крыльце, перекинулись словом...»

За нее, за ее отца, сгоревшего в чугунном полыме, будет он, Прохор, изобличать Дятлова на каждом шагу, не страшась ничего.

— Тимофей... Шишельник Петька Крапивин и завальщик Зубков... Верные ребята, не подведут... Давай их примем к себе.

— В субботу приходи вместе с ними, поговорим, — сказал Воскобойников. — А до той поры покажи им вот это... Пускай почитают, и сам прочти, — достал он побывавшие уже во многих руках две потрепанные брошюрки. Одна называлась «Кто чем живет», а другая — «Что должен знать и помнить каждый рабочий».

На следующий день в обеденный перерыв Тишин пошел в шишельную к Петьке Крапивину.

— Вечером что будешь делать?

— Известно что — отдыхать.

— Вместе с завода пойдем, дело есть.

— В «Лисабон»? — загорелись у Петьки глаза. — Только у меня три копейки всего.

— Ладно, сложимся, — пообещал Тишин.

А от него — на завалочную площадку к Зубкову. Тот сидел на груде чугунного лома, обедал. В одной руке краюха черного хлеба, в другой — кружка с водой.

— Хлеб да соль! — подошел к нему Прохор.

Зубков протяжно вздохнул.

— Кабы так-то, а то... Сольцы-то как раз и нет.

На площадке никого больше не было. Второй завальщик Гаврила Нечуев стоял внизу, разговаривая с вагранщиком Чубровым. Тишин быстро размотал на ноге онучу, достал из-под нее брошюрку и торопливо сунул Зубкову.

— Запретная, — выговорил одними губами.

Зубков быстро спрятал ее за пазуху и строго прошептал:

— Скорей... Чтоб духу не было. Увидят...

Вечером, выходя из завода вместе с Петькой Крапивиным, Прохор спросил его:

— У тебя книжки какие-нибудь есть? Читаешь?

— Книжки? — удивился Петька. И усмехнулся: — Чудно!.. Откуда ж они, книжки-то?

— Хочешь, дам почитать? Узнаешь, как хозяева нас притесняют.

— А я без книжек это знаю, — заявил Петька. — Нынче шишки у меня стояли готовые, а Минаков проходил мимо, локтем чуть не половину столкнул, поломал все. Сам столкнул, а на меня велел штраф записать. Не на месте, говорит, ставлю... А какое же место еще, когда они всегда там стоят. Десятнику пожалился, а тот нашумел на меня... Про такое в твоей книжке написано? — вызывающе спросил Крапивин.