Набат

— Не буду писать ничего. Не хочу.

— А жрать-то ты хочешь? — поднялся Петр Степаныч и, опираясь руками на стол, повторил: — Жрать-то хочешь?

— Нет, и жрать не хочу, — отодвинул Алексей нетронутую чашку чая.

Будто судорогой свело, перекосило лицо старика. Он захватил побольше воздуха и, указывая сыну на дверь, крикнул:

— Вон!..

— Ну, что ж... И уйду, — поднялся Алексей.

— За все... за все, значит?.. За все заботы мои?.. — хрипло выкрикивал старик.

— Сам же на дверь указываешь. Ну и уйду.

— Сей же минутой, чтоб духу не было, — затопал ногами старик.

Старуха обхватила руками голову и раскачивала ее из стороны в сторону, причитая и ахая. Варя, не проронившая за все утро ни слова, сидела по-прежнему молчаливая, потупив глаза.

— Ты понимаешь, понимаешь, Егор?.. Понимаешь?.. — искал Петр Степаныч поддержки у зятя.

Лисогонов отшвырнул котенка, подошедшего потереться о его ногу и ушел из дому. У калитки его поджидала какая-то старуха со своей дочерью.

— Не погневайся, господин Егор Иваныч, не обессудь горемычных, — поклонилась ему старуха. — В дверь войти не посмелились, дозволь туточка вашу милость обеспокоить...

Старуха обращалась к господину приказчику с великой просьбой: устроить дочь на какую-нибудь работу в заводе. Живут они — хлеба досыта не могут поесть. Что можно было продать — все продали, и последние деньги на похороны старика ушли. Хоть ложись да помирай теперь сами. Может, сжалится господин приказчик над их сиротской бедой, к тому же они по соседству живут: за три дома от Брагиных их кильдимка на два окна.

Мать говорила, а дочь молчаливо кланялась, подтверждая своими поклонами каждое слово матери. Лисогонов посмотрел на нее: наверно, не старше двадцати лет. Смуглая, как цыганка, с черными омутами глаз.

— Как зовут? — спросил ее.

— Катеринкой, Егор Иваныч, — поспешила ответить мать, и Катеринка поклонилась снова.

— Немая, что ли?

— Никак нет, разговорчивая... Скажи, Катеринка, чего-нибудь, — подтолкнула ее локтем старуха.

Тогда Катеринка подняла глаза и тихо проговорила:

— Дозвольте мне еще поклониться вам... — и поклонилась глубоким поясным поклоном.

Понравились ее слова Лисогонову, и он сказал:

— Ладно. Поломойкой в контору возьму. Пятнадцать копеек в день. А может, и двадцать, смотря по старательности.

Катеринка ответила на это новым поклоном, а мать прослезилась, но теперь уже от радости.

— Можешь нынче после обеда прийти. Скажешь сторожу, что управляющий велел пропустить.

— Покорно благодарим, Егор Иваныч. Будем о вашем здоровии всю жизнь поминать, — снова кланяясь, обещала старуха.

— Не Егор, а Георгий Иванович я, — сказал Лисогонов и, уходя, повторил Катеринке: — Нынче придешь.

Вот она, первая оплеуха жене! Кончены теперь их супружеские отношения. Эта вот черномазая будет милей, а потом и другие найдутся. И надо будет так сделать, чтобы Варька узнала об этом. Пускай мучается!.. — разжигал Лисогонов свою ненависть, готовый мстить жене за то, что она стала его женой.

...Беда не любит ходить в одиночку. Кликнет другую, третью, и разом навалятся они на чей-нибудь дом, — не отмахнешься от них, не отчураешься.

В полиции пристав стучал кулаком по столу, подкрепляя этим свои угрозы стереть всех Брагиных в порошок. Дал старику строжайший наказ следить за каждым шагом сына, не приваживать к дому никого посторонних, денно и нощно помнить о том, что сын его имел связи с крамольниками и смутьянами, и что ответственность за это ложится также и на него, старика.

— Распишись, что принимаешь его под родительский надзор, — подсунул пристав какую-то бумагу, и Петр Степаныч, не глядя на нее, дрожащей рукой поставил свою корявую подпись. — Каждую неделю будешь докладывать, какого он поведения. Супостаты! Я все ваши козни в один миг пресеку, — в последний раз стукнул пристав кулаком по столу. — Марш отсюда!

Думал ли Петр Степаныч, что его на старости лет такими словами начнут поносить?.. По Дубиневке-то какая лихая слава пойдет...

А она уже шла.

— Полицейский у Брагиных был. Студент-то их возвернулся. Услали из Питера. С этими, слышь, связался, какие против законов идут, — таинственно сообщила ближайшая соседка Брагиных — дальней, а та перекинула весть еще дальше.

И заговорили в Дубиневке на все лады:

— Может, царя убить подбивался...

— Ври больше! Царя... За царя-то ему пеньковый галстук на шею накинули бы... Может, за что-нибудь так... За буянство какое, либо фальшивый рубль кому сбыть хотел...

— Студенты да эти еще... что учатся на попов, — из отчайных отчайные. От них всего жди...

— Сам квартальный сказал: неблагонадежный, мол, вьюнош. Под надзор полиции прислали сюда...

Не миновать было старикам Брагиным идти в этот день к отцу Анатолию. И посоветоваться надо с ним, и поздравить попадью-именинницу.

— Ну, сынок... Ну, наделал делов... Не знаешь, как теперь на люди показываться, — вздыхал Петр Степаныч.

— Собирайся, отец, пойдем... А ты, Варя, покорми его, как придет. Голодный, поди... — И, улучив минуту, когда старик был в другой комнате, мать сунула Варе рублевку. — Придет — передай ему. Господи... господи...

Хотели поговорить с отцом Анатолием сразу после именинного обеда, но за столом Петр Степаныч почувствовал, что его будто кто кольнул вилкой в бок. Он удобнее повернулся на стуле — и так же кольнуло в грудь. От макушки до пяток по всему телу пробежала противная дрожь, и словно черным пологом затемнило глаза. Старик провел рукой по груди, погладил выпиравшие из жилетного кармана часы, упрекнул себя:

«Перепил...»

Подкатило к сердцу, кольнуло сильнее и разом ударило в голову, будто расколов ее на невидимые осколки. Ухало в ушах соборным большим колоколом, раскачивало, разбивало: бом!.. бом!.. Валились какие-то тяжелые груды и с грохотом пропадали во тьме широко раскрытых, но ничего не видящих глаз. Из-под сползающего тела Петра Степаныча наклонился и выскользнул стул. Старик Брагин хотел удержаться за что-нибудь, схватился рукой за скатерть и потянул ее за собой.

Дзынь... Бом!.. — разбивались рюмки, тарелки.

— Петр Степаныч... Что это?.. Господи!..

— Петра, слышь... Отец... Пет...

А Петр Степаныч вытягивался, и гул у него в ушах утихал. Только, кляцкая, сжимались и разжимались челюсти и постепенно затихая, хрипело в горле.

— Воды, воды! — вспомнил кто-то.

Лили воду на грудь, на голову, перенесли Петра Степаныча на диван, открыли форточку, обмахивали полотенцами, студили начинавшее и без того остывать тело.

Первой поняла все жена.