Набат

— Можете расходиться, — сказал начальник тяги Решетов. — До гудка остается восемь минут. За это отделаетесь пока штрафом, а дальше будете иметь дело с жандармским ротмистром. — И пригрозил: — Я вам покажу такую забастовку, что своих не узнаете.

Рабочие разошлись по домам. А вечером у вагонного смазчика Вершинкина собрались гости. Окна его небольшого домика выходили в палисадник, заросший акацией и сиренью. Сквозь листву кустарников с улицы было видно распахнутое окно, стол, уставленный пивными бутылками, и сидящих за ним гостей. Сам хозяин выбрал место у окна и играл на гитаре. Время от времени под плясовой наигрыш слышались топот ног, веселые песни и выкрики. Все было, как на самой настоящей пирушке. Только в смежной комнате, окно которой было плотно завешено одеялом, троим людям некогда было перекинуться словом. Один подавал чистые листы бумаги, другой прокатывал по ним валик гектографа, третий сушил отпечатанные листы над лампой. Надо было спешить, и поэтому Симбирцев решил забрать на этот вечер гектограф из погреба Измаила. Будка была все-таки далеко, а действовать нужно быстро, и Устин Рубцов принес гектограф в корзинке, доверху наполненной черной смородиной.

Санька Мамырь и Петька Крапивин напевали под гитару про златые горы и реки, полные вина, а Симбирцев, тасуя карты, вполголоса говорил сидящим около него деповским рабочим:

— Исаев со своим помощником пойдут к Решетову... Тебе, Николай, надо суметь отвлечь кочегара. Иван тогда быстро все сделает... Я тоже буду в депо, буду советовать рабочим помириться с мастером... Важно, чтобы никто не заметил тебя, Иван. Понимаешь?

— Понятно все, Федор Павлыч. Сработаем. Лишь бы паровоз наготове стоял.

Из смежной комнаты вышел Алексей Брагин и подсел к ним.

— Заканчиваем, — сказал он.

— Значит, вы, Алексей, с утра с дятловскими... Двигайтесь с ними через каменный мост, а мы — навстречу от переезда... Да, — подумав, прищурил Симбирцев глаза, будто всматриваясь куда-то. — Это будет уже проба сил. И упустить такую возможность нельзя... Работу в депо мы застопорим, поставим начальство в безвыходное положение.

Время перевалило уже за полночь. Один за другим люди заходили в смежную комнату и запасались листовками.

— Посошок, ребята, посошок... Чтобы не пылила дорожка — сбрызнуть ее, — весело говорил Вершинкин, наливая стаканы пивом.

В дверь кто-то постучал, и этот стук был чужим. Все затихли, насторожились. Вершинкин поставил бутылку на стол. Стук в дверь повторился.

— Кто там? — вышел Вершинкин в сени.

— Полицейский... Отвори, хозяин, — послышался голос.

Санька Мамырь опрометью кинулся от двери в комнату.

— Полиция... Прячьте, полиция...

Что было прятать? Куда?.. Прыгать в окно? Но там, конечно, засада. И напрасно, выигрывая время, Вершинкин медлил открывать дверь, зажигал и тут же гасил спички, гремел крючком и щеколдой, будто бы запутавшись в этих запорах. Но дверь все же надо было открывать. Хуже будет, если ее начнут ломать.

Дверь открылась. За ней стоял полицейский.

— Что скажешь, служивый? — спросил Вершинкин, стараясь быть как можно спокойнее.

— Хозяин вы будете?

— Я. Ну?

— Извиняйте, почтенный... — потоптался полицейский на крыльце. — В окошко я увидал... Добрые люди гуляют, вижу, не спят... Мне, ежель позволите... Больно уж жгет вот тут, — указал он на горло. — Ежели б ваша милость не отказала — выпить чего... Стражник ваш еженощный, оберегатель, сказать... — сглотнул слюну полицейский. — А потом уж я снова на пост... Похмелиться, понимаешь, не довелось, — доверительно сообщил он.

— Сейчас, служивый, сейчас.

Вершинкин вынес ему полный стакан и непочатую бутылку пива.

— Поправляйся.

— Большая благодарность, хозяин... Дай тебе бог удач...

Мамырь притопнул ногой и пошел выкаблучивать, ажно пол под ним затрещал.

Под машину я попал, Праву ручку оторвал. Праву ручку оторвал, К отцу-матери послал…

— Веселые ребята, — одобрительно сказал полицейский. — Вот и спасибочка, полегчает теперь, — допил он остатки и возвратил пустую посуду хозяину. — Гуляйте на доброе на здоровье.

Утром, когда прогудел деповский гудок, собравшиеся у водокачки рабочие сказали, что не приступят к работе, пока начальство не выгонит мастера. По рукам ходили листовки, призывавшие дать отпор произволу администрации и кроме увольнения мастера требовать сокращения рабочего дня до одиннадцати часов и отмены штрафов.

Угрюмый, озлобленный мастер Зворыгин находился в кабинете начальника тяги и наблюдал в окно за толпившимися у водокачки рабочими. Решетов заверил его, что проучит мастеровщину, заставит ее быть тише воды, ниже травы.

— Ротмистр с солдатами явится, мы покажем тогда им права...

В депо было пусто. Помощник начальника станции Федор Павлович Симбирцев прошел мимо размеренно попыхивающего паровоза, стоявшего в открытых воротах, коротко ответил на поклон машиниста и деловито поднялся в контору. Посидели с начальником тяги, подумали, как, не уронив престижа администрации, сломить упорство рабочих, и Симбирцев предложил:

— А что, если попробовать так: попросить машиниста Исаева... Он пользуется у рабочих достаточным авторитетом, к забастовке их не примкнул, я его на паровозе видел сейчас... Может, он по-своему, по-рабочему поговорит с ними. Как думаете?

— А черт их знает, как думать тут... — разминая пальцами папиросу, сломал ее Решетов и отшвырнул в угол. — Они, может быть, завтра потребуют убрать вас, меня... Им вообще черт знает что может втемяшиться в голову. Ни в коем случае нельзя потакать...

— Понимаете... Ротмистр... эскадрон... Это все может усугубить... Едва ли требуется такая крайняя мера.

— Но увольнять по их прихоти мастера я не буду, — заявил Решетов. — Скорее их разгоню... — Он закурил новую папироску и поднялся. — Пойдемте вместе, поговорим. Может, эти бараны действительно образумятся.

Исаев неопределенно повел плечами, не будучи уверенным в успехе, но поговорить с рабочими согласился.

— Василь, пойдем!.. — позвал он помощника. — Козлов! Айда с нами и ты, — крикнул Исаев и кочегару.

Все мысли машиниста были о том, как теперь слесарь Иван Гривачев сумеет подобраться к его паровозу. А слесарь Иван Гривачев, проследив за ними из кузницы, быстро поднялся в паровозную будку, перевел реверс и открыл регулятор. Паровоз поглубже вздохнул и тронулся с места. Пустив его, слесарь выскочил из будки с другой стороны и боковым ходом прошмыгнул к дровяному складу.

Идти паровозу было недалеко. Пути деповского веера обрывались у ямы поворотного круга. Первым, кто заметил опасность, был мастер Зворыгин, продолжавший стоять у окна.

— Эй!.. Куда?.. Куда?.. Стой!.. — крикнул он.

Но паровоз его не послушался. Передние колеса сделали последний оборот и, потеряв под собой опору, закрутились в воздухе. Словно припав на колени, паровоз ткнулся грудью в яму поворотного круга и замер в этом поклоне, не переставая крутить колеса.

У начальника тяги зашевелились на голове волосы. Мало того, что рабочие отказывались работать, теперь останавливалось все движение на станции. Сколько времени придется потратить, чтобы поднять паровоз, и — главное — кто же будет его поднимать?