Набат

— Неужто? — удивленно воскликнул начальник и мигнул надзирателям. Они подскочили, схватили Прохора за руки, крепко стиснули. Начальник тюрьмы ткнул снизу вверх кулаком в подбородок Прохора, и у того запрокинулась голова. — Веди!

Вели Прохора двое надзирателей. Один — уже старик — шел впереди, другой — помоложе — сзади. Старик гремел ключами и сокрушенно покачивал головой:

— Такой молодой, по девкам бы только гонять, а в тюрьму сел. Эх, сволочь ты, сволочь...

Прошло два дня. Уже изучены были стены камеры, грязный, затканный по углам паутиной и плесенью, растрескавшийся потолок, под которым ночью тускло светилась высоко подвешенная жестяная лампочка. Ее каждое утро надзиратель снимал, а зажигал только в густой сини сумерек. Слабый огонек трудно боролся с тьмой, заполнявшей сырую и затхлую камеру. В высоком узком окне с частым переплетом решетки была форточка; подоконник приходился под самое горло. В первое же утро, после тяжелого и беспокойного сна, Прохор взобрался на спинку привинченной к полу кровати и заглянул в окно. Взгляд уперся в кирпичную стену, стиснувшую внутренний дворик тюрьмы. На стене сидели голуби, лениво обираясь и греясь на раннем утреннем солнце. С грохотом прогремел железный засов, и открытую форточку двери заполнило рябое лицо надзирателя, послышался строгий окрик:

— Куда тебя, лешего, занесло? Слазь сейчас, не то в карцер. Нельзя к окну подходить.

Тянулись медленные часы, голову заполняли тревожные думы. Вспоминались завод, артельная квартира, «Лисабон», где встретился с малярами, Тимофей Воскобойников, Петька Крапивин, Мамырь... Что с Петькой? Тоже забрали его?.. Что там, на заводе, думают? Что говорят?.. Сумел убежать Алексей или нет?.. А Матвеич?.. Только бы не думали там, на воле, что он, Прохор, испугавшись тюрьмы, расскажет про будку на третьей версте, про Настю Макееву. Нельзя, чтобы замирало начатое дело, нельзя.

— Нельзя быстро ходить! — крикнул надзиратель.

До слуха Прохора доносилось перезванивание церковных колоколов, он старался уловить заводской гудок, присматривался к сумраку камеры, угадывая время. Форточка окна не открывалась, и параша, стоявшая в углу около двери, отравляла и без того спертый воздух. Какой большой день, и какая длинная ночь!

Прохор узнал, что можно выписать себе съестные припасы, если имеются деньги. В тюремной конторе вместе с одеждой остались сорок копеек. Попросил надзирателя купить сахару и баранок.

Думал о том, что принесет надзиратель на обед, как выведут на прогулку прошагать по тесной клетушке двора короткие пятнадцать минут, пока уголовные вынесут из камеры парашу. А он, Прохор, арестант политический. Государственный преступник!..

В третью ночь, когда сон навалился на Прохора, его разбудили:

— Вставай!

«На волю, домой!» — мелькнула радостная догадка.

Торопливо оделся и вышел вместе со стариком надзирателем, сокрушавшимся об арестантской участи Прохора, когда вел его в эту камеру.

Но надзиратель повел его не в контору, а по какому-то длинному коридору, мимо запертых камер, и ввел в просторную, ярко освещенную комнату. Там, за длинным столом, под иконой, сидел жандармский полковник, разглаживая рукой приготовленные листы бумаги.

— Как фамилия, молодой человек? — любезно спросил полковник.

— Тишин.

— Так-с... Тишин. Садитесь, пожалуйста, господин Тишин. Сколько вам лет?

— Девятнадцать.

— Ай-яй-яй! — закачал головой полковник. — Такой молодой и будет на каторге. Ай-яй-яй!.. Ну, не думал, прямо скажу. Предполагал, что вы значительно старше. Ведь вы и жизни-то еще не видали.

— Не видал, верно, — подтвердил Прохор. — Хотелось бы повидать, да она не показывается.

— Хотелось бы, говорите? А если мы вам покажем ее, рады будете? — улыбнулся полковник. — Все, молодой человек, зависит от вас. Забрали вас, конечно, по недоразумению. Такой юноша не может быть бунтарем, — убежденно сказал полковник. — У вас и фамилия-то вон — Тишин. Ти-шин... Слышите?

Прохор нехотя улыбнулся.

— Давайте выясним некоторые мелочи, и вы можете тогда эти стены покинуть... Когда вы собрались у заводских ворот, кто рассовывал рабочим листовки? Припомните-ка... Должен вас предупредить, господин Тишин, что вас хотят счесть за государственного преступника, а за это, по нынешним временам, не только каторгу, но и галстучек на шейку могут повязать. Очень просто. Да, да.

— Не знаю я ничего. И никаких ваших листовок не видал.

— Брагина тоже не знаете? Алексея Брагина?

— И Брагина не знаю.

— Как же так? А он именно на вас указал: Прохор Тишин листовки распространял.

— Не мог он такого сказать.

— Кто — он?

— Ну... какой-то Брагин, как вы назвали.

— Куда вы шли от завода?

— Куда все, туда и я шел.

— А именно?

— К хозяину, за деньгами.

— Что же он, без вас дороги на завод не знает?

— Не было его, мы и пошли.

— Значит, он не счел нужным приехать, а вы воспользовались этим и решили бунтовать.

Прохор промолчал.

— А почему вы решились задержать городового и свалили его?

— Не сваливал никого. Побежал, как и все, да споткнулся, а городовой налетел на меня. И меня сшиб и сам упал.

— Господин Тишин, напоминаю: свобода зависит от вас самих, пользуйтесь этой возможностью, — постучал полковник пальцем по столу.

— Не знаю я ничего.

— Брагина знаешь? — начинал горячиться полковник.

— Не знаю.

— Если будешь упорствовать, сгниешь в тюрьме, свету никогда не увидишь... На прогулку не выпускать, на день в карцер на хлеб и воду, — отдавал полковник приказания надзирателю. — Будет скандалить — розги. Отвести в камеру. Пусть посидит, глядишь, поумнеет.

И Прохор снова в камере. Но после этого допроса ему стало легче. Ни о Петьке, ни о Саньке Мамыре не было ни слова. Значит, с ними благополучно. Говорит, Алексей сказал... Брешет полковник. Не скажет никогда Алексей... Посидеть, поумнеть... Да, надо сидеть и набираться ума, чтобы ни одно необдуманное слово не вылетело... На хлеб да на воду... А работая у Дятлова на заводе, — чем приходилось довольствоваться, какими особыми разносолами? Чудной господин полковник, вздумал чем застращать!

Встал, зашагал по камере.

То, говорит, галстук накинут, то — в тюрьме сгниешь. Плетет что попало, только было бы пострашней. Ну и пусть. Язык без костей.

— Ходить воспрещается ночью, — приоткрыл надзиратель дверную форточку.

Наутро, по распоряжению полковника лишение пятнадцатиминутной прогулки, карцер, может быть, розги... Ну, что ж... Они ведь хозяева тут.

— ...Хорошо, очень хорошо. Были студентом, а стали маляром. Заучились, выходит. Чересчур образованным оказались. Это вот вас и губит, молодые люди. Поменьше бы надо знать, а то — все долой, так?.. Ни царя, ни бога не признаем. Сами с усами... Ну-с, пожалте, бывший студент. Номерочек вам приготовили. Извините, что несколько невзрачен и тесноват, ну да уж как-нибудь... Эй, надзиратель, отведи-ка господина студента в тринадцатый!

Камера. Узкая, тесная, с тяжелой железной дверью. Алексей рассматривал свое новое обиталище. С волей покончено. Надо привыкать к одиночеству, вживаться в эту глухую тишину. Среди дня в грязное небольшое окно под самым потолком входили сумерки. Откидная железная койка была поднята, около нее стояла табуретка. Алексей поднялся на нее, заглянул в окно, но виден был лишь голубой квадрат неба с проплывающими легкими облаками.

У двери послышался шорох. Алексей спрыгнул на каменные плиты пола, подошел к двери, и его взгляд уперся в человеческий глаз, упорно следящий за ним в круглое стеклышко. Большой зрачок почти не мигал и казался нарисованным на стекле. Алексей поднял было руку, чтобы ткнуть пальцем в это всевидящее неотступное око, но послышался глухой лязг железа, и черный щиток закрыл стекло.