Надежда

Вдруг передо мной появился непонятный человек. Голова поверх шапки замотана рваным платком. На плечах — женский балахон. На ногах огромные соломенные бахилы. Знаю, их называют эрзац-валенки. В них ноги человека казались толще его самого. Я успела заметить переброшенные через плечо солдатские ботинки и школьную тряпичную сумку. Такую носили трое из нашего класса. Им школа покупала одежду и обувь. Они обедали в пионерской комнате. И завод каждый день давал их семьям бесплатно пять литров пахты (молочный обрат), чтобы меньшие братья и сестры не пухли с голоду.

За ужином рассказала деду про странного школьника. Оля предположила:

«Может, он из иногородних?» (Так называли детей из близлежащих хуторов, которые посещали городские школы.)

Вскоре я «вычислила» (как сказал дед) незнакомца, когда приметила мальчика, выходившего из соседней мужской школы раздетым, с большой холщовой сумкой в руках. В субботу после уроков дед познакомился с ним, привел к нам домой и попросил рассказать о житье-бытье. Степа долго не хотел разговаривать, а когда я ушла на кухню, поведал деду, что хочет стать моряком и плавать в чужие страны. Мир хочет увидеть и маме привозить много вкусных вещей, чтобы она после детей миски не вылизывала.

— Чьи у тебя солдатские ботинки?

— Отчима, — понуро ответил Степа, и слезы покатились по худым щекам.

Он наклонил голову и пытался незаметно стирать их пальцами. А когда дед положил ему одну руку на голову, а другую на плечо, не выдержал, в голос заплакал:

— Не хочет отчим, чтобы я учился. Говорит, хлеб свой не отрабатываю. А сколько я его ем? И одежу берегу. И после школы все по дому делаю. А уроки редко пропускаю, только когда с отчимом на подработки хожу пилить дрова или кому яму выкопать за харчи. Уроки устные по дороге учу. В школе раз прочту, а потом иду домой и повторяю. Путь дальний — четыре километра. А пишу в школе, на подоконнике, потому что отчим керосин не позволяет жечь. Но я все равно семь классов закончу!

— Ты с моей родины, из Петровки?

— Да.

— Ну, так мы там почти все родня или, в крайнем случае, хорошие знакомые. Как мать зовут?

— Настя.

— Уж не Перова ли в девичестве?

— Перова.

— Ну, как же! Прадеда твоего знавал. За уши меня оттаскал как-то за шалость, — усмехнулся дед Яша, вспомнив что-то озорное, приятное, и позвал Олю: — Мать, отыщи мое довоенное полупальто.

Потом достал старый, потертый в локтях китель, галифе (брюки военного покроя), валенки с дырками на пятках и одел все на Степу.

— Годится! Валенки сумеешь сам залатать?

— Сумею.

— Ну и добро. А маме скажешь, что Александры Моисеевны сын в гости зазвал.

Что же сам не попросил помощи?

— Большой уж, попрошайничать.

На следующей неделе дед пошел в роно «выбивать» Степану материальную помощь.

ГОЛУБЬ

Вышла погулять. Села на скамейку. Разглядываю людей, слушаю томное голубиное воркование. Меня заинтересовало скопление кошек около парка. Ого-го сколько их тут! Зачем здесь собрались? Еще одна кошка мелькнула перед глазами. Я за ней. У ограды, неподвижно, закрыв глаза, сидел на снегу голубь. Я потрогала его сухой травинкой. Он открыл глаза и шевельнулся. Тут на белой груди красивой кошечки я увидела пятно свежей крови и вздрогнула от неприятной догадки. Присмотрелась к другим кошкам: у одной передняя лапка розовая, у другой — нос. Сердце защемило. Вдруг огромная пушистая серая кошка, проскочив у меня между ног, бросилась на голубя и ударила лапой по голове. Голубь взмахнул крыльями, но взлететь не смог и завалился на бок, оголив рану. Я отпугнула кошку. Она сердито мяукнула и ощерилась. Белая, обогнув угол ограды, выскочила с другой стороны, но я и тут упредила нападение. С десяток кошек всех мастей с противным криком бросались на мои ноги. Я не знала, что кошки бывают такие агрессивные. Сначала было жалко их пинать, и я только прикрывала птицу. Но когда они когтями стали рвать мои новые шаровары, схватила палку и разогнала нахальную свору. Кошки отбежали на приличное расстояние. Я стою, кошки сидят. Я хожу, и кошки ходят рядом. Замерзла, но не от холода, оттого, что какая-то тоска навалилась. Светило яркое солнце, а на душе было пасмурно, неуютно. Что делать? Огляделась. Тихо. Безлюдно. Мне, конечно, не разрешат оставить у себя больную птицу. Взяла голубя на руки, грею. Мимо идет мужчина в рабочей одежде.

— Дядя, помогите! — обратилась я в отчаянии.

Он подбежал.

— Что с тобой, дочка?

— Кошки хотят съесть раненого голубя. Спасите его, пожалуйста.

Он подумал мгновение, потом взял птицу и побежал по дорожке парка. Я за ним. Кошки за нами. У разноцветного домика он остановился.

— Тут пионерский клуб. Хочешь, сама отнеси, а хочешь, я его на балкон детям подкину?

— Я боюсь идти в незнакомый дом, — смущенно созналась я доброму дяде.

Мужчина подбросил птицу и, улыбнувшись, пошел своим путем. Не знаю, сколько я простояла около клуба. Никто не выходил. Подошла к двери. За нею слышалась музыка и детские голоса. Преодолев робость, я открыла дверь. В комнате у верстаков работали школьники. Взрослый снял очки и с любопытством спросил:

— Кого ищешь, девочка?

— Ищу доброго человека, который возьмет раненого голубя. Мы с дядей его на балкон к вам подбросили. Его кошки хотят съесть.

Ребята сорвались с места и бросились на балкон. Учитель недовольно покачал головой:

— Осторожно, не все сразу.

Когда самый большой мальчик внес голубя в комнату, я спросила:

— Теперь я могу идти домой?

— Иди. Мы отдадим его юннатам. Они в соседней комнате, — пообещали ребята.

Солнце светило ярко и радостно. Мне хотелось с кем-то поговорить. На лавочке увидела мальчика.

— Сколько тебе лет? — спросила я, присаживаясь рядом.

— Пять, — солидно ответил он.

— Ты еще маленький.

— Нет, большой. Пять лет — это очень много.

— Почему?

— Потому, что три — это мало.

Мне понравился ответ мальчика, и я продолжила разговор.

— Один гуляешь?

— Да. Я в снежки играл.

— А как?

— Кидал в спину друзьям.

— А в лицо можно бросать?

Мальчик задумался.

— Можно, только если снежок мягкий, — сказал он, поежившись.

Глаза его при этом грустно потемнели.

— Ой, какой ты умный! — засмеялась я.

— Так меня уже в детский сад оформляют, — радостно похвалился малыш.

— А если бы ты нашел раненую птичку, что бы сделал?

— Бабушке отнес бы.

— Мне бы такую бабушку! — засмеялась я и помчалась дальше.

Вижу — на асфальте лежит мальчик и рисует на снегу.

— Нельзя лежать на холодном. Заболеешь, — заботливо сказала проходившая мимо женщина.

Мальчик встал. Но только она отошла, опять лег. Женщина, оглянулась и, увидев, что малыш снова лежит, закричала: «Назло мне лег, гадкий непослушный мальчишка?!» Тот вскочил и опустил глаза в землю. Когда сердитая тетя свернула за угол, я спросила удивленно:

— Почему ты не послушался? Ты понимаешь, что она права?

Мальчик долго молчал, потом ответил:

— Я про это не думал. Мне просто удобно рисовать лежа.

— Вот тебе длинная палка. Рисуй стоя, как я.

Мальчик принялся ковырять в снегу палкой, а я вприпрыжку побежала домой.

МЕТЕЛЬ

Подружка Варя (она летом жила в нашем доме) дала мне книжку А. Гайдара и попросила в следующую субботу обязательно вернуть.

Закончились занятия в школе, и я сразу пошла на остановку трамвая. Погода стояла ветреная. Поземка прикрывала серо-желтые сугробы на обочинах дороги неровным тонким слоем чистого снега. Люди, уткнув носы в воротники и шарфы, торопливо ныряли в подворотни. Мне не хотелось стоять на остановке под пронизывающим ветром. Но ведь обещала... Трамвай двигался медленно, постоянно встряхивая, будто утрамбовывая и без того полный вагон. Вышла. Я первый раз в этом районе. Вспомнила слова подруги: «Легко найдешь. От остановки — направо. Доберешься до конца улицы, за ней увидишь поле и дома. Иди туда, никуда не сворачивая».

Иду, иду, а конца улицы не видно. Бесконечная она, что ли? Вот и поле. Ветер рвет полы пальто и сечет лицо холодными льдинками. Прикрыв ладонью глаза, огляделась. Где же дома? Те, что у горизонта, едва различимы в белых вихрях. Ни тропинки, ни дороги к ним. Пошла напрямик. Чем дальше иду, тем глубже погружаются в снег ноги в ботиночках, отороченных мехом. Раз есть дома, значит должна быть нормальная дорога? Где же она?

А сердитый ветер хлещет еще злее. Портфель кажется все тяжелее и тяжелее. Как назло рядом ни одного человека. Да и адреса не знаю. Стыдно спрашивать: «Где живет девочка Варя Клементьева?» Зацепилась за железку, вмерзшую в землю, упала и заскользила вниз. Оказывается, под снегом ледяная горка. Портфель раскрылся, из него посыпались книги и тетради. Самолетиком вылетел листок, на котором подруга объясняла, как найти ее дом. Бросилась ловить его, но ветер решил поиграть со мной! Он то подбрасывал листок, то спокойно укладывал на чистую, словно накрахмаленную скатерть поля. Наконец, я всем телом упала на злополучную записку и долго шарила в снегу. Нашла! Чернила растеклись, но я засунула листок в карман и поплелась собирать тетрадки и выкапывать из снега едва видимые мелкие школьные принадлежности. Закоченевшими пальцами кое-как застегнула портфель, села на него и стало мне так тоскливо и неуютно, что я тихонько завыла в тон ветру. Ноги в ботиночках отороченных мехом застыли. Руки превратились в кривые грабли. Мысли тоже заледенели. Я сгорбилась и замерла.