Надежда

— Иди на место.

Увидев меня, он мягко спросил:

— Почему не идешь домой?

— Не хочется, — ответила я безразличным голосом.

— Но ведь надо?

— Жду, пока дед придет с работы.

— А ты приди раньше, уроки сделай и порадуй его.

— Уже не получается.

— Почему?

— Не ябеда.

— Ябеда, если себе на пользу, а другим во вред.

— Ее все боятся.

— И я?

— Не знаю.

— О ком ты?

— Не скажу.

— Я никого не боюсь. Когда захочешь, скажешь?

— Даже начальники боятся других начальников и плохих людей, а я не хочу стать сплетницей, потому что не понимаю, когда можно говорить, а когда нет.

— И будешь мучиться?

— Не привыкать.

— Я не сплетник и плохого тебе не сделаю. Почему ты недоверчивая? Обидел кто-то?

— Не понимаю взрослых. Я одному дяде сказала, а потом дед пил лекарство. Взрослым нельзя верить. Сама разберусь, не маленькая.

— Давно взрослая?

— Давно.

— Иди домой и все-таки еще раз попробуй порадовать дедушку, — попросил директор.

Не приказал, попросил. Он не ехидничал, беседовал как с равной себе, не свысока. И лицо при этом у него было домашнее, грустное. Нет, не стану ему ничего рассказывать. Он слишком добрый и не справится с завучкой. Он как мой дед.

ЖАЛОСТЬ

Сегодня выпал первый снег. С перемены прибежала в класс разгоряченная, веселая. По спине текли ручейки таявшего снега.

Ребята сбились в кучку и что-то громко обсуждали. Мне объяснили, что кто-то попал Ване снежком в глаз. Мальчик тихо плакал.

— Ерунда, заживет как на собаке, — беззаботно сказала я, садясь за свою парту. — Из-за боли никогда не стану реветь, я только от обиды слюни распускаю.

— Все боятся боли, — тихо, но твердо сказал Толя.

— Давай проверим, — раззадорилась я, — коли мне руку булавкой.

Толя взял у кого-то из девочек булавку и осторожно дотронулся до кожи.

— Давай, чего трусишь? — усмехнулась я.

Толя нажал сильнее и при этом испуганно посмотрел на меня. Я засмеялась:

— Уж и уколоть не можешь, как следует? — фыркнула я, победно оглядывая одноклассников.

Толя медленно протянул булавку к моей руке, но, не доведя до ладони, отдернул и отошел.

В классе стояла странная тишина. Все смотрели на меня испуганно и растерянно. В их взглядах я чувствовала неодобрение. Они не понимали, чем я хвалюсь. Человек должен чувствовать боль, и его должно быть жалко. А меня не надо было жалеть. И в этом было что-то недоброе, нехорошее, неестественное. Мне стало неловко своей бравады. Оправдываясь перед собой, я думала: «Если бы вы знали, откуда эта привычка терпеть боль, то не смотрели бы на меня как на динозавра».

От неловкости затянувшейся паузы меня спас звонок на урок. Неожиданная реакция учеников меня удивила, озадачила и заставила задуматься о многом.

ПРОЩАЛЬНАЯ ШУТКА РЕБЯТ

Сегодня с утра класс гудит как улей. Ребята узнали, что наконец-то их переводят в мужскую школу, и теперь без страха делятся секретами:

— У нее, если отличник, то человек, а если троечник, то ноль. Мой папа лучший водитель в автопарке. Его портрет висит на Доске почета. Сам видел. Но пишет он с ошибками. Не получалось у него в школе по русскому. Зато моторы любит и железки всякие. Про него в газете писали — золотые руки. Мамка бережет эту вырезку, а папа смущается, говорит, что ерунда это все. А самому приятно. Я тоже буду механиком или шофером. Мама сказала: «Главное, чтобы лодырем не вырос». Я уже помогаю папе мыть в керосине детали, — горячо выступал Валера.

— Почему Элька папе на Наталью Григорьевну не пожалуется?

— А зачем? Она же ее не трогает.

— А других Эльке не жаль? А сидеть в классе, где беспрерывно ругают, ей приятно?

— Эле самой бывает неловко за учительницу, когда она заискивает перед нею из-за папы. Она даже краснеет.

— Эльке стыдно, а Наталье Григорьевне — нет. Вот, дела!

— Когда Элька вырастет, ей тоже не будет стыдно.

— Зря ты так. Эля — хорошая.

— А я хитрый! Когда опаздываю на урок, то с Элькой в класс захожу, чтобы не влетело, — весело сообщил Коля.

— Ура! Нас берет в свой класс Алла Николаевна!

— Повезло вам.

Вошел бледный Дима. Все бросились к нему:

— Что случилось?

— Меня теперь из школы выгонят, — грустно сказал он и вяло опустился на парту.

— За что? — загалдели все хором.

— Каждый день после уроков Наталья Григорьевна проходила мимо нашего дома и обязательно заглядывала к нам. Мама уже не знала, чем ее встречать: то цветы ей срежет с грядки, то овощей даст. Маму уж трясти начинало, как только увидит учительницу. Ну, я взял и вынес ей вчера кусок хлеба. Она от злости калиткой как хлопнет.... Потом остановилась и стала угрожать. Мама весь вечер проплакала.

Наступила испуганная тишина.

— Как ты мог! — в один голос вскрикнули девочки.

— Сосед уговорил. Он в ремесленном учится.

— Не волнуйся, завтра нас переводят в другую школу, — успокоил Диму Миша.

— Что нам устроить Наталье Григорьевне, чтобы она долго нас вспоминала? — спросил тихоня Стасик.

— Ты-то чего на нее злишься? Тебя она редко трогала.

— А чего она за всю четверть никого из мальчишек к доске не вызвала? Мы разве виноваты, что в ее класс попали? Сама взяла. И в рисовании она ничего не понимает. Я изобразил на уроке своего брата, а она говорит: «Неправильно. Голова человека должна составлять седьмую часть от всего тела». Я спросил: «И у грудного ребенка тоже?» А она разозлилась, потому что я прав. Мы в доме пионеров проходили пропорции тела человека.

— Дима, не показывайся сегодня на глаза учительнице. Заболей, — посоветовала Аня.

Ребята собрались в кучку и зашептались.

Прозвенел звонок. На пороге появилась Наталья Григорьевна. Все замерли, опустив глаза в пол. Три урока прошли на удивление спокойно. Даже издевок как будто было меньше обычного. И своей любимице Тоне она не советовала «заткнуть форточку задницей», если ей холодно сидеть у окна, и ненавистной ей курносой Вале не обещала выбить последние куриные мозги. Начался четвертый урок — чистописание. Мой главный враг. Все дружно вытерли перышки о перочистки, окунули их в чернильницы и начали писать буквы. Ничего не получилось. Девочки вновь торопливо застучали перьями о стекло чернильниц. Но они опять не оставили следа на бумаге. Шумок прошел по классу. Девчонки усердно трясли чернильницы, смотрели их на свет — чернила есть. Удивленные возгласы понеслись со всех сторон. Кто-то шепнул: «Карбид съедает краску, обесцвечивает ее».

Известие вмиг облетело класс. Наконец, девчонки все поняли и сначала, по привычке, испугались. Но когда ребята захохотали, они тоже не выдержали. Наталья Григорьевна почернела как туча и гаркнула:

— Что творится в классе? Встать! Прощальный фейерверк мальчишек? Показала бы я вам кузькину мать, поганцы, сгноила бы ваши тупые мозги. Но я рада от вас избавиться!

— Мы тоже, — тихо, но четко произнес кто-то позади меня.

Наталью Григорьевну передернуло, но она не стала искать виновного. До конца урока мы простояли. Никто не возмущался, не роптал. Никто не отрывал глаз от пола.