Надежда

Лежу на диване и размышляю. Странная книга. Мне просто приятно ее читать, наполняясь музыкой слов. Не важны лица героев. События интересны, но они — не главное.

Моя Лиля из городского детдома любила по воскресеньям слушать по радио сказки. Она считала, что возвращается в раннее детство, потому что в войну не читала книжек. Может, и так. У меня по-другому. Мне сказки нравятся из-за того, что я слышу в них мелодию. При этом я переполняюсь такими же приятными ощущениями, какие были от музыки, возникавшей в моей голове еще до школы.

И теперь, когда в квартире никого нет, я беру любимую книжку и погружаюсь в счастливое забытье. Вновь и вновь плыву в волнах радости, проникаюсь музыкой, сливающейся с мелодией моей души. Я — в неземном мире чувств. Я растворяюсь в нем. Он не звонко-радостный, а нежный, чарующий, особенный. Не мирской.

МИША

Мишу я сразу приметила: веселый, ласковый. Все у него получается легко, и неловкости с ним никогда не чувствуешь. Ходит солидно, как маленький мужичок, говорит неторопливо. И думает по-особенному. Вот спрашивает Наталья Григорьевна девочек:

— Зимой и летом — одним цветом. Что это?

А он с места отвечает:

— Памятник.

Учительница сердится и заставляет его замолчать. А недавно Наталья Григорьевна отправила ко второму завучу Альку за то, что та не выучила стих. Перемена прошла, а ее все нет. Все волнуются, а Миша спокойно говорит:

— Аля в кабинете завуча роман «Война и мир» пересказывает.

Все засмеялись. И сразу стало спокойнее.

Мне казалось, что Миша самый счастливый в нашем классе. И вдруг он не пришел в школу. Я заволновалась. После занятий мы с Ниной пошли к нему домой. Миша встретил нас на пороге:

— Заходите тихо, мама с трудом засыпает.

Мы сняли в коридоре галоши и прошли в чисто подметенную комнату.

— Я не буду на этой неделе в школе. Дома надо помочь, — добавил он.

А через два дня Мишиной мамы не стало. После кладбища мы сидели на бревнах у их дома и слушали старую словоохотливую соседку.

— ...Когда в третий раз обворовали Марусю, села она посреди хаты, сложила руки на груди и сказала: «Почему на доброту люди отзываются злом? Из последних сил мешки таскаю, вместо лошади сохой огород пашу и только для того, чтобы прикрыть детей от холода, чтобы от голода не сводило их желудки. А тут пришли и забрали последние одеяла, даже старыми платьицами дочерей не побрезговали. Остались в том, что было одето на себе. Ни одной вещи во всей хате! Сентябрь на дворе. Господи! За что? За то, что ни один нищий и убогий не ушел из моего дома голодным? За то, что после довоенной, счастливой жизни не было ночи нормального сна. Спала только когда была уже не в состоянии шевельнуть ни ногой, ни рукой. И вскакивала в первую минуту ощущения еще живого тела. И все без ропота, с улыбкой. Не крикнула ни на кого, не оскорбила. За что такая судьба? Сил нет больше. На что такая жизнь нужна? Одни страдания. Вот сейчас наложу на себя руки, — и все беды сразу уйдут». Взгляд ее упал на печь, где тихо посапывали трое. Посидев в полузабытьи, она тяжело встала и медленно побрела к своей кровати, где лежал меньшенький. «Надо жить для них. Надо», — бормотала она не то во сне, не то в бреду... Война закончилась. Повезло ей. Муж живым вернулся. Золото он у нее. На радости Миша на свет появился. Да только здоровье не удалось поправить. Надорвалась. Любил Коля жену, помогал, как мог: и корову доил, и стирал по ночам. Но свечкой угасала Маша. Дети последний год сами еду готовили, прибирались, все хотели маму сберечь. Хорошая семья была, дружная. Как-то теперь их жизнь сложится? Не хочет он жениться. А кому детей обиходить? А огород, а хозяйство? Эх, судьбина горемычная! Никому счастье надолго не дается. Жаль. Детки у них все удивительно талантливые. Им бы учиться, да учиться...

Керосиновая лампа в окне тускло освещала стол, за которым сидели соседи. Люди тихо входили, выходили. Скрипела калитка.

ЛИВЕРНАЯ КОЛБАСА

Седьмого ноября — праздник. У нас на столе мои любимые куриные крылышки и тушенные с картошкой желудки. Я целый день объедалась, слушала радио и опять объедалась. А утром, восьмого, вся наша дворовая компания собралась на качалках в кустах акации и шумно делилась впечатлениями от праздника.

Прибежал в растрепанных чувствах Витька.

— Ребя, — сказал он понуро, — вчера мамка купила целый килограмм ливерной колбасы и дала мне в обед маленький кусочек. Я даже раскушать не успел. Всю ночь не мог заснуть. Слюна текла. Хлебом заедать не получалось. А под утро не выдержал, залез в погреб, от круга колбасы отрезал большой кусок и даже не заметил, как тут же на ступеньках проглотил. А теперь боюсь: врежет маманя. Во-первых — без разрешения, во-вторых, съел почти половину всей колбасы, а покупали на всех. Теперь и сестренке мало достанется. Не мог совладать с собой. Если с хлебом, то, может, меньше съел бы? Прямо нашло на меня. И совесть мучает. Сдерет маманя с меня шкуру. Точно сдерет.

Все сочувственно молчали. Мне стало неловко оттого, что пять минут назад хвасталась обедом, поглаживая сытый животик. «Дура непутевая», — злилась я на себя, лихорадочно выискивая способ помочь Вите. Вдруг осенило: «Деда во дворе все уважают. И хотя он не любит влезать в чужие дела, уговорю его спасти Витьку!»

Не знаю, о чем беседовали взрослые, но ремня Витька на этот раз не получил.

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

8-е ноября. Время обеда. Пытаюсь помогать на кухне, но Оля нервничает и отправляет меня во двор:

— Придешь, когда позову, — говорит она мне.

Не успела я отыскать своих друзей, как донесся веселый голос деда:

— Иди скорее домой! Гости у нас.

Мигом взлетела на второй этаж, распахнула дверь и увидела мальчика моего возраста. Он был одет в коричневую «вельветку» (вельветовую курточку) и черные брюки. Его глаза не проявили ни капельки интереса ко мне. Но тут из-за портьеры выглянула веселая, молодая женщина и обратилась к сыну: «Коля, знакомься и садись рядом». Но он сел со своей мамой, а я — около деда. Напротив меня расположился, как мне показалось, немолодой, лысый, полноватый человек с безразличным взглядом. Венец седых коротких волос окружал его правильной формы голову. Дед стал шумно произносить тосты за праздник и за здоровье присутствующих. Взрослые дружно пили и ели. Я из-под ресниц поглядывала на Колю. Он на меня не смотрел и старательно ковырялся в тарелке.

После обеда молодая женщина все время пыталась заставить нас играть вместе, но Коля сторонился меня, а я, видя его нежелание, терялась. Моя смелость и энергия куда-то девались. «Может он меня боится?» — недоумевала я.

На улице только что прошел дождь. Его серебряные следы еще не высохли на стекле. Вода собиралась в капли и стекала, нарушая четкий косой рисунок. Солнце неяркое, расплывчатое. Включила свет и открыла окно. Капли на ветках вспыхнули розовыми, желтыми и красными огоньками. На сердце потеплело. Я уже не сердилась на нового знакомого.

Коля разговаривал с мамой. Мужчины вели свои разговоры. А мы с Олей были одиночки. Я почувствовала, что обстановка в комнате странная, излишне суетливая. Неестественно веселая молодая женщина бросает короткие взгляды на меня и тут же переводит на других, смеется заливисто и при этом почему-то обеспокоено смотрит на мужа. Дед все время похлопывает ее по плечу, как меня после очередной тройки. Он тоже напряженно-веселый.

Спать гости легли на полу. Дед уснул. Оля пошла во двор «подышать». Гости зашептались. До меня долетали слова:

«Отец пить стал... Пропадет... Придется до лета забрать... Она будет иметь право на квартиру... Может, Оля перебесится?..» Куда забрать? Я поняла, что речь шла обо мне и забеспокоилась.

Утром родственники уехали. Дед сообщил, что после нового года я поеду в гости в деревню. У меня отлегло от сердца. Почему бы, не съездить?

БЕЗРАЗЛИЧИЕ

После разговора с Валей много раз пыталась объясниться с учительницей. Она видела, как я мучаюсь, но жестким непроницаемым взглядом отталкивала меня или делала вид, что не замечает. Наталья Григорьевна превратилась для меня в непреодолимую стену.