Наша светлость
Шрифт:
Так вот почему герб не знаком Меррон! Он чужой! А Меррон учила только местные... но фризиец... настоящий.
И... и сколько ему лет?
Не понятно. Если мало, то какой предатель, ведь Фризия уже двадцать лет, как перестала быть. Тогда он, наверное, маленьким совсем был... а если много? И он мог воевать, но не стал, предав тех, кто умер во имя свободы?
А еще насмехается над тем, что Меррон говорит.
– Узнай он о том, что происходит здесь, и мы все погибнем.
О нет!
– Да,
Но она же не собиралась рассказывать... с ним вообще сложно о чем-то поговорить.
– Я... я буду молчать. Я клянусь, что буду молчать! Пожалуйста...
Не надо ее прогонять. Меррон сойдет с ума взаперти. Она не сможет вернуться к романам и сплетням, зная, что где-то кто-то готовит перемены миру. Без нее.
– Буду... во что бы то ни стало!
Ей поверили. И доверие грело ничуть не меньше, чем взгляды Малкольма, которые нет-нет, да задерживались на Меррон чуть дольше дозволенного. Ах, почему на балу она не выбрала его?
– ...и только решительные действия способны переломить ситуацию! Мы должны заявить о своих правах! О правах народа, голосом которого являемся...
И когда Меррон протянули сигаретку, она взяла.
Табак был сладким... стало легко и воздушно. Но думалось почему-то не о Малкольме, а о Сержанте. Палач? Разве у палачей бывают настолько нежные руки?
И лошадь его любит... лошади видят людей.
Наверное, этими мыслями, расслабленными, тягучими, Меррон и накликала встречу. Он ждал у тетиных дверей, прислонившись к стене, почти слившись со стеной. И лишь когда схватил за руку, разворачивая, Меррон его увидела.
– Ты...
– Я, - обнял по-хозяйски, поцеловал и отпрянул.
– Где была?
А голос такой... злой. И руку сжимает уже так, что больно.
– Отпусти.
– Не раньше, чем ты скажешь, в каком чудесном месте тебя угостили травкой.
Сержант втянул Меррон в комнату, на Летти рявкнул - она исчезла тотчас, а тети, к счастью, рядом не было.
– Ну, я слушаю.
– Да иди ты...
– Еще и ругаешься? Женщина, мне все равно, какие бредовые мысли бродят в твоей голове, пока они не начинают тебе же вредить, - Сержант сел и дернул Меррон так, что она почти упала ему на колени, а потом перехватил и перевернул на живот. И зажал как-то хитро, что и не дернешься.
Кричать?
Не дождется!
– Сколько выкурила?
И отвечать не станет.
– Сколько?
Шлепок был звонким и болезненным. Он ее бьет? Он ее... бьет?!
– Вон!
– это было сказано не Меррон, хотя и она бы убралась.
– Сколько?
– Одну! И то... я попробовала.
– Где взяла?
Сержант не стал повторять вопрос. Сволочь! Гад! Тварь... да Меррон и в детстве не пороли! А он... при Летти! Она терпела, стиснув зубы, считая удары, чтобы за каждый расплатиться.
И слезы - это от злости.
– Упрямая, значит, - сдался он первым. И хватку ослабил, позволяя Меррон сползти с колен.
Руки, значит, нежные... палач. Как есть палач.
Она поднялась, кое-как разгладила юбку, дурацкую, с лентами и бантами.
– Две-три сигареты, - Сержант и не подумал помочь, хотя Меррон не приняла бы помощи.
– И ты уже не можешь без них обходиться. Десять-двадцать и теряешь способность рассуждать здраво. Ты становишься куклой. А куклы долго не живут. Кто дал тебе эту гадость?
Лжет. Понял, что силой Меррон не сломить. Но она не дура... и не предаст тех, кто ей доверился.
Сержант поднялся. И Меррон отпрянула. Она не хотела на него смотреть, но смотрела, почему-то только на руку. А где ремень?
Должен быть ремень. Он всегда был. И так еще покачивался при каждом шаге.
Дохлая змея.
Меррон с детства ненавидела змей...
...и что-то еще, чего не должна вспоминать...
Но несуществующий ремень качается и... и колени сами подогнулись. Кто-то другой внутри Меррон заставил ее сесть, сжаться в комок и прикрыть голову руками. Она знала, что так - безопасней.
Если по рукам... и только бы не пряжкой. От пряжки дольше болит.
– Меррон...
Голос издалека. Если сидеть тихо-тихо, то ее не найдут.
Всегда находил. Но вдруг повезет.
– Меррон, вставай... это я. Я больше тебя не трону, слышишь?
Ложь. Но подняться заставляют. Держат крепко. Гладят. Слезы вытирают. Откуда? Меррон никогда не плакала... и не будет. Что он с ней сделал? Или это из-за сигареты?
Меррон не будет курить.
– И правильно. Умница. А теперь скажи мне, кто тебя обидел?
Нельзя. Никому нельзя ничего говорить. Будет хуже. Этому - особенно. Он палач. И предатель. Меррон ему верить начала, а он - предатель...
И просто сволочь.
– Конечно. И еще какая. Но со временем привыкнешь. Где твоя комната? Сейчас ты ляжешь спать и...
Нельзя! Нельзя спать в кровати! Только когда он уезжает, а в другое время - прятаться. В шкафу вот хорошо. А лучше - на чердаке. Конюшня - безопаснее всего. Лошади предупреждают, когда он идет. Лошади умные.
– Конечно, - соглашается Сержант.
– Умнее некоторых женщин будут. Закрывай глаза. Я здесь.
– А он?
– А его нет.
– Он придет.
– Тогда я его убью.
Меррон ему не поверила, но появилась тетя, и все стало хорошо. Тетя никому не позволит тронуть Меррон, она ведь обещала.
Очнулась Меррон в постели. Было утро и пахло горячим шоколадом. Ворковала Бетти, как-то очень жизнерадостно, но взгляд упорно отводила. Это что, выходит, Меррон вчера в обморок грохнулась?