Навола

Я видел. Удары пришлись в голову, и туловище, и руки, и ноги, словно он был набитым чучелом, которое Аган Хан использовал на тренировках с мечами, а не жертвой убийства. Алые рваные раны зияли, как разинутые рты. В них извивались угри и другие рыбы.

— Он отослал стражу, потому что отправлялся на свидание с женщиной и не хотел сплетен, — сказал отец. — А Варрасоза этим воспользовались, поскольку разозлились из-за утраты контроля над торговлей шелком. Не имеет значения, что у тебя нет врагов. Ты должен понять, что их предостаточно у меня. Должен понять, что главную угрозу для нас представляет то, чего мы не видим и не ждем. Мадрико любили все, кого он знал, а теперь он мертв. Потому что ему не хватило здравомыслия опасаться невидимого. — Отец коснулся глаза. — Нас уничтожает то, чего мы не видим. Итак, ты видишь Мадрико?

Я молча кивнул. Я знал Мадрико. Он был полон жизни, всегда смеялся. Челия говорила, что его глаза улыбаются, и я бы не смог придумать лучшего описания. Он источал веселье, и я радовался, увидев его на празднике, или танцах, или ужине. Однажды он подарил мне шоколадку знаменитого чокколатисто Этруаля. На шоколадке была выбита скопа — герб Джибберти, — а внутри чередовались слои начинки из лесного ореха и малинового джема. Мадрико сказал, что Этруаль потратил целый день, чтобы изготовить всего несколько штук, и потому я должен наслаждаться каждым кусочком. «В точности как жизнью! — сказал он. — Наслаждайся ею!»

После чего рассмеялся и дал мне еще одну шоколадку.

А теперь он превратился в мокрый, израненный бледный труп. Его лишили жизни. Нет, этого описания было недостаточно. Мадрико был моим первым трупом. Понимаете, не первым человеком, чью смерть я видел, потому что, разумеется, я видел, как вешали воров, как людей протаскивали по улицам или обезглавливали за измену, а нериса релиджиа34 сжигали живьем. Но он был первым убитым, кого я знал лично, а потому отсутствие жизни было вопиющим. Мадрико стал... пустым. Я долго смотрел на него, на эту пустоту.

И больше ни разу не предлагал поехать куда-нибудь без Агана Хана или других стражей и не выбирал новые пути.

— Я хотела спутника, — сказала Челия, прервав мои раздумья, — а не мыслителя, предающегося раздумьям о свете Амо.

Только что подъехавший к нам Полонос с улыбкой проговорил:

— Но наш Давико очень задумчивый. Сфай! Вы нарушили его мистические размышления.

Челия показала ему язык.

Я попытался улыбнуться, но воспоминание о Мадрико не отпускало меня.

— Если все время нужно высматривать невидимую опасность, как вообще жить?

Полонос задумался.

— Но такова жизнь. Опасности повсюду. — Он наполовину вытащил меч из ножен. — Когда приходит опасность, ты с ней разделываешься. А до того — зачем тревожиться?

— Но как не думать о ней?

Челия посмотрела на меня почти с жалостью:

— Давико, что за мрачные мысли в такой солнечный день? Надо было оставить тебя дома?

— Я просто думаю. Таков мой разум. Он беспокойный.

— Шумный, как таверна, — согласился Полонос. — Сплошь песни, вино и девчонки.

— Не совсем, — нахмурившись, возразила Челия, — но шумный. И в последнее время стало хуже. — Она по-прежнему изучала меня. — То, о чем ты думаешь, Давико, мешает тебе жить. Живя в страхе, ты не живешь. Ты уже мертв. Мертв задолго до того, как к тебе подберется реальная опасность.

— И у кого теперь мрачные мысли?

— Видишь? Стать мрачным очень легко. Лучше быть веселым. — Внезапно она широко улыбнулась. — Сейчас, Давико, ты не живешь. — Наклонившись, Челия шлепнула меня петлей своих поводьев. — Не живешь! Наслаждайся весной! Наслаждайся этим моментом, сейчас! А не извилистыми поворотами в твоих мозгах.

Я отмахнулся от нее:

— Хотел бы я, чтобы в моих мозгах имелись извилистые повороты. Тогда бы я знал, чего опасаться.

— Най! Хватит жаловаться, Давико. Я этого не потерплю. — Она снова хлестнула меня поводьями. — Радуйся! Это приказ твоей сестры.

И она снова хлестнула меня. И снова.

— Ай! — Я отпрянул, не в силах сдержать смех, а она продолжила атаковать. — Моя сестра — тиран! Спаси меня, Полонос!

— Я не осмелюсь, юный господин! — ухмыльнулся Полонос.

Челия остановилась, занеся поводья для очередного удара.

— Вот видишь? Если Полонос сдается, тебе тоже следует.

Я со смехом вскинул руки:

— Сдаюсь!

— Тогда скажи, что ты счастлив. Дай слово, что будешь наслаждаться этим днем и не испортишь его мрачными мыслями.

— Я счастлив. Даю слово.

И я не кривил душой. Этот день стал подарком, которого я сам себе не позволил бы. Решимость доказать Мерио и отцу, что мой ум так же стоек, как их, заставила бы меня сидеть за работой до заката. Если бы не Челия, я бы по-прежнему трудился.

Мы миновали арочный мост, соединявший двойные палаццо семьи Амонетти. С арок свисали бархатцы и люпины, пурпурные и оранжевые — в цветах семейства, — и улица под мостиком была усыпана лепестками, словно мы получили благословение Амо, просто проехав внизу.

— Почему палаццо твоей семьи не такой красивый, как у Амонетти? — спросила Челия, срывая бархатец. Она покрутила его, понюхала и игриво кинула мне. — Вы достаточно богаты.

— Не знаю. Так пожелал мой дед.

— У Амонетти мало поводов для страха, — сказал Аган Хан. — Они торгуют винами с собственных виноградников и дистиллятами, названными в честь их семьи. Они почти не вмешиваются в политику. У них немного врагов, а тех, которые есть, они напаивают допьяна, чтобы не беспокоили. В нашем случае разделенный палаццо был бы глупостью.

— Я только что взбодрила Давико. Сейчас вы снова его расстроите.

— Он меня не расстроит. Просто я... — Я не мог описать путаницу уроков и предостережений, опасений и рисков, что заполняли мой разум. — Кажется невозможным знать и видеть каждую опасность.

— Най. — Аган Хан покачал головой. — Это не ваша задача. И такие мысли полны отравы. Вместо этого думайте о разумной предосторожности. Если ваш отец посылает судно на тот берег Лазури, оно может попасть в шторм и утонуть. Если он пошлет судно в августе, оно почти наверняка утонет. Не тревожьтесь о риске, а вместо этого подумайте о глупости. Я знаю по опыту: неглупому человеку обычно мало что угрожает. И потому у нас нет разделенного палаццо.

Мы свернули в короткий переулок, который сузился до тесной аллеи, а дальше свернули на Виа-Ува, Виноградную улицу, где лучшие городские виноделы продавали вино из близких и далеких земель и где — неслучайно — на видном месте красовался герб Амонетти. Я принялся изучать вина: не подойдет ли какое к отцовскому столу? Он мог утверждать, что плохо в них разбирается, но я замечал, как он прямо-таки светился от удовольствия, попробовав добрый сорт...

На улицу словно упала тень.

Бутылка разбилась о мостовую.