Небом крещенные

Новый командир держал под строгим контролем самостоятельную тренировку летчиков. Вадиму казалось, что осторожность подобного рода излишняя — ведь все классные летчики, все допущены к полетам в облаках, ночью, в стратосферных высотах. Мало-помалу комэск отобрал у Вадима право выпускать летчиков в воздух и решал этот вопрос сам, только сам.

Комэск хотел избавиться от предпосылок. Он боролся с ними решительно, ему хотелось выкурить их, как комаров. Но летная работа — это все-таки такая работа, где без риска не обходится. Новый комэск избегал риска, и вот…

Все же это случилось однажды ночью, в самом конце ночных полетов, когда уже собирались заруливать.

Заходил на посадку последний самолет. Пилотировал его командир звена, опытный ночник. Вышел на приводную радиостанцию, точно выдержал снижение, а перед самой землей, когда уже вспыхнул голубовато-желтый луч посадочного прожектора, — заторопился и потерял скорость. Офицер, дежуривший "на подходе", не успел воспользоваться своей радиостанцией, чтобы подсказать. Закачавшись без скорости, истребитель свалился на крыло. Ткнулся в землю, в пни, не дотянув до посадочной полосы всего-то сотню метров.

Те немногие, кто следил за посадкой командира звена, видели: самолетные огоньки — зеленый и красный — нырнули вниз и пропали. Удара, треска вроде бы никто и не слышал.

Обломки, искореженные части самолета разнесло на большое расстояние. Труп летчика был изуродован до неузнаваемости.

Утром члены аварийной комиссии топтались на том месте, мерили рулеткой и разглядывали свежевырытые борозды. По их представлениям, катастрофа выглядела так: удар крылом о пень, переворот на спину, последующий удар кабиной о другой пень, перелом фюзеляжа… Летчик, якобы, не заметил своей ошибки до последней секунды, не принял никаких предосторожностей…

Может быть, так, а может, несколько иначе. Трудно восстановить картину, когда от самолета остались мелкие обломки и летчик погиб, не успев передать почему.

Налетело в полк начальство. Разбирались, искали виновника. Начальники-летчики высказывали предположение, что были какие-то неполадки с матчастью. Начальники-инженеры отрицали это и старались выискать малейшие нарушения в организации полетов. Спорили до хрипоты, прежде чем записать очередную строчку в акт. Понимали, что за катастрофу многие поплатятся. Нового командира эскадрильи наверняка снимут, Богданову, руководившему в ту ночь полетами, объявят строжайшее взыскание, инженеру эскадрильи и технику самолета — тоже несдобровать. Всем достанется.

А главный виновник уже не ответчик. Гроб с телом погибшего установили ненадолго в офицерском клубе. Врачу пришлось поработать, чтобы с помощью кремов, пудры и пластыря как-нибудь замаскировать следы ранений на лице летчика. И потому подбеленное, припудренное лицо утратило черты, некогда присущие одному ему. Полковой врач был хорошим врачом, но неважным скульптором.

Негустая, недлинная вереница гарнизонного люда прошла мимо гроба, установленного в клубе. Прощание длилось едва ли час. Все это время стояла у гроба жена, державшаяся на расстоянии. Это была интересная, молодая женщина. Черная шаль лишь подчеркивала ее красоту.

Проходил мимо гроба Зеленский. Кивнув на женщину, пробурчал, чтобы услышали летчики:

— А ей горе невеликое. Она уже присматривает себе очередного.

Может быть, его слова услышала и женщина — вздрогнула, как от удара током. Уходили из фойе последние. Она к гробу не приблизилась. Не могла она заставить себя склониться над обезображенным лицом-маской, поцеловать. Еще вчера она видела его дома — бравым таким, добродушным здоровяком, еще не остыло у нее на груди тепло его страстных мужских объятий, еще звучал у нее в ушах его голос, беззаботно громкий голос человека, привыкшего к аэродромному шуму. Таким остался в ее сердце муж. Она думала о нем, отворачиваясь от маски в гробу с содроганием, мысленно она не переставала говорить с тем, живым. На глазах у нее не было слез.

Траурная мелодия прозвучала коротко и улетучилась, развеялся дымок пистолетного салюта, встал на окраине скромный обелиск со звездочкой.

Реактивный гром на аэродроме возвестил о том, что жизнь и служба продолжают свое течение.

В эскадрилью прибыло четверо молодых летчиков. Их постепенно вводили в боевой строй. А одного уже и списали с летной работы — Зеленского.

В последнее время Эдик Зеленский стал жаловаться на головные боли и общее недомогание. Однажды прервал выполнение задания: на большой высоте, в стратосфере, почувствовал себя плохо. Послали его на медицинскую комиссию. Там всесторонне обследовали, внимательно прислушиваясь к жалобам на здоровье. Может быть, то, что он говорил порой заставляло врачей вскидывать очки на лоб: приборы и анализы свидетельствовали о другом. Но ни один врач не станет утверждать, что летчик здоров, если сам летчик говорит, что болен. Стоит высказать жалобу, и ее запишут в медицинскую книжку в той же самой формулировке и еще какую-нибудь замысловатую фразку по-латыни прибавят. Не хочет человек летать — никто силком заставлять не будет. Зачем врачу брать на себя лишнюю ответственность?

Так и списали Эдика с летной работы, направили в резерв. Кадровики подыскивали лейтенанту какую-нибудь службу на земле. И вскоре нашли. И не очень утомительную, да еще в части, которая стояла в большом городе. Поехал Зеленский туда с охотой, оставив отдаленному гарнизону на память такую сочиненную им же присказку:

"Пусть мухи летают — их много, все не перебьются".

XV

Слава "сильнейшего пилотяги" за Вадимом утвердилась накрепко. Об этом не пишется в газетах и не говорится по радио, знали об этом лишь летчики, передавая свои впечатления из уст в уста. Офицеры, побывавшие на аэродроме в командировке, рассказали о виртуозной технике пилотирования Зосимова в вышестоящем штабе. Был инспектор-летчик из Москвы — тоже увез с собой такое мнение. Фамилию Зосимова услышали даже в Главном штабе ПВО страны.

Тот же самый начальник, который возражал против назначения Вадима командиром эскадрильи, теперь вспомнил о нем. Надо было подобрать хорошего летчика на вакантную должность инспектора техники пилотирования. И начальник высказал кадровикам такую мысль: "Посмотрите-ка Зосимова, замкомэска из такой-то… Это же не летчик, а скрипач".

Запросили мнение командира, и Яков Филиппович Богданов дал Вадиму отличнейшую характеристику, хотя ему и жаль было отпускать такого летчика.

Так-то повернулась служба Вадимова. Распрощался он с дивной экзотикой далекого аэродрома, с вулканами и горячими озерами, уехал на материк. Были свои плюсы и свои минусы в этом повороте. Вадиму предстояла интересная, чисто летная работа, сопряженная с непрерывным ростом его мастерства, — разве не об этом всегда мечтал Вадим, влюбленный в авиацию с юности? Будут поступать на вооружение новые машины — Вадиму в числе первых летать на них.

Будет какое-то сложное спецзадание — наверняка Вадиму доверят его. Инспектор техники пилотирования… И звучит, кроме всего прочего, неплохо. С другой стороны… Если отслужившие свой срок в отдаленной местности едут в западные округа — на Украину, в Белоруссию, в Прибалтику, то Вадим это свое законное право отныне утратил. Ему еще летать на Востоке, ему служить здесь, на восточной окраине страны, много лет.

А что Варвара, как она отнеслась к его неожиданному и своеобразному выдвижению по службе?

Она радостно, сердечно поздравила мужа, взяв с него при этом слово, что теперь-то он уж непременно поступит на заочный факультет.

Она не покривила душой, сказав, что этот дальневосточный город, куда они переехали, для нее чужой и нелюбимый.

Суровый, штормовой ветер развеял Варины мечты и надежды. Но куда иголка, туда и нитка — эту мудрость житейскую приняла как должное Варвара Пересветова.

В полетах, в командировках минул год и минул второй. Ныне майора Зосимова, инспектора техники пилотирования, хорошо знали на ближних и дальних аэродромах. И он знал многих командиров, потому что почти с каждым летал, проверял выучку, почти у каждого, кто сдавал на первый класс, принимал в воздухе практический зачет. Зосимова знали, уважали и немного побаивались: при всей своей общительности, при своем дружелюбии он не делал никаких скидок, проверяя технику пилотирования. Сплоховал какой-нибудь комэск в контрольном полете — первого класса ему не видать. Придется товарищу долгонько ждать, пока инспектор опять появится на этом аэродроме и повторно примет зачет. Да еще надо будет ловить погоду. Для контрольного полета нужен "минимум погоды": чтобы, значит, темная ночь и чтобы нижний край облачности держался на высоте метров триста-четыреста, неплохо, если дождик моросящий. Если при минимуме погоды летчик уверенно выполняет задание и заходит на посадку, то при более благоприятной погоде — наверняка слетает.