Никон
Шрифт:
— Сатана в мир пришел!
— Антихрист!
— Дьяволу молитесь!
— Дьяволу!
Толпа накинулась на чернецов, но и у них нашлись защитники. Храм заходил ходуном.
Савву ударили в лицо, сшибли. Каким-то чудом он сумел подняться на ноги, но Енафу уже не увидел. Толпа тянула его вон и вытянула на церковную площадь.
А здесь уже откуда-то объявились патриаршьи дети боярские и стрельцы. Окружили толпу железным частоколом бердышей. И за всем этим наблюдал, сидя на коне, патриарший боярин князь Мещерский.
Дальше дело пошло, как в больном, запутанном сне.
Толпу
— Куда нас? За что? — взмолился Савва пожилому стрельцу.
Тот, напуская на себя строгости, сказал:
— Не нашей властью — высшей. На войну везут. Война будет.
— Да с кем?
— А кто ж его знает? На кого царь укажет!
— Так чего ж с нами, как не с людьми? С женами бы дали проститься, с детишками.
— Молчи, мужик, молчи! Не твоего ума дело!
Стрелец досадливо замахнулся на Савву бердышом, а Савве уже не до стрельца было — Енафу увидел.
Она бежала обочиной дороги и махала ему зажатой в руке свечой.
«Не поставила-таки», — огорчился Савва и крикнул:
— Енафа, дома меня жди! У Лесовухи жди! Я приду, хоть через год, хоть через два!
Стрелец шмякнул его по губам кулаком, кровь потекла.
— Я тебя слышу! — кричала Енафа. — Слышу! Са-а-авва, прости-и! Прости-и, бога-а ра-а-ади-и!
— Не дают людям жить, — сказал Савва. — Никак не дают.
Стрелец снова замахнулся, но не ударил.
Возницы погоняли лошадей, и бабий вой, запоздало взметнувшийся над пустыми осенними полями, висел как черная птичья сеть.
Енафа осталась со своей свечечкой одна на дороге. Постояла и пошла. Через поле да в лес. Еще подумала: к отцу бы надо идти, но не пошла. Чего свою чуму в хороший дом заносить. Жизнь как колесо без обода — на спицах одних тыркается туда-сюда. Сколько уж беды претерпеть пришлось, а у нее еще и про запас есть.
Шла Енафа на свое болото. Шла, себя не помня.
И такой болью вдруг спеленало ее, что и свет померк.
Очнулась. Луна стоит, как свеча.
Подумала: «Одна ведь я теперь без Саввы-то. Совсем ведь одна. Господи, и не в лесу, на белом свете — одна».
И тут в ногах у нее завозилось, закричало голосишком тонюсеньким, родным.
В беспамятстве родила.
Лес, болота. Кричи не кричи — одна.
Перекусила пуповину зубами. Завернула дите в теплый платок и пошла, поспешая, к Лесовухе. О зверях и не думала. Боялась повалиться без памяти. За дите боялась.
Ничего, дошла. Бог не оставил.
Уж только в полдень, пробудившись в избе Лесовухи, спохватилась:
— Кто у меня?
— Сынок, — ответила Лесовуха.
Алексей Михайлович сразу после заутрени приехал к учителю своему, человеку роднее родных, к Борису Ивановичу Морозову.
— Привезли осетра поутру. Живого! Я тотчас собрался и к тебе, порадовать свежей рыбкой.
Пятеро слуг вошли в светлицу с огромным осетром. Осетр бился, и дюжих царевых слуг пошатывало.
— Каков?!
— Спасибо за память! — Борис Иванович потянулся поцеловать государя в щеку, но тот опередил старика, расцеловал.
—
На кухню тащите! — махнул рукою на осетра. — Борис Иванович, я к тебе душой отдохнуть. Сбежал, от всех сбежал.Проворно улегся на лавке, заложив руки за голову и прикрыв глаза, попросил:
— Почитай, как в былое время.
— А что же почитать?
— Да хотя бы жития. Сегодня-то у нас что? Одиннадцатое? Великомученик Мина, мученики Виктор и Стефанида. Мученик Викентий, преподобный Федор Студит… Чудотворец юродивый Максим… Почитай про Максима да про Студита. Из своей книги почитай.
Борис Иванович улыбнулся, достал из ларца толстую, рукой писанную книгу, открыл. Начал читать, а голос дрожит. Все вспомнилось, все. Алеша — мальчик добрый, порывистый, а он, учитель его, — молодой, затейливый, весь в надеждах. На боярство, на богатство, на первенство. И все у него было — боярство, богатство, первенство. Богатство и ныне прибывает, но столь же резво прибывают и годы. Ничто не в радость. Все желания изжиты. Все исполнилось…
— «Святой Максим избрал ко спасению путь тернистый и тяжкий. Христа ради принял он на себя личину юродивого, — читал Борис Иванович, совершенно не вникая в слова. — Ходил Максим летом и зимой почти совсем нагим и любил приговаривать: «Хоть люта зима, но сладок рай». Обездоленных он поучал: «Не все по шерсти, ино и напротив… За дело побьют, повинись да пониже поклонись, не плачь битый, плачь небитый. Оттерпимся, и мы люди будем, исподволь и сырые дрова загораются. За терпение даст Бог спасение». Но не только слова утешения говорил святой…»
— Погоди, Борис Иванович! — попросил государь. — Давай-ка поразмыслим… Хорошо сказано: «Оттерпимся, и мы люди будем…» Про нас говорено! А ведь сколько лет тому? Скончался блаженный в 1434 году. — Две сотни лет!.. Русь еще под татарами была, и конца нашествию не ведали. А юродивый — ведал! Оттерпимся! Вот и оттерпелись. Соединит нас Бог с Украйной, и не только сами людьми будем, но и всех угнетенных православных людей на востоке и на западе вызволим из-под супостатов, чтоб тоже о себе сказали: «вот мы и люди теперь».
Борис Иванович слушал царя, да не больно слышал. Думал о потаенных своих былых и былью поросших чаяньях. Примеривался-таки к царскому месту! В свояки навязался… Да Бог шельму метит…
Сощуря глаза, зорко глянул на своего воспитанника, покойно лежащего на его лавке: «Неужто царь никогда не подумал о том, к чему тянулся учитель его? Неужто и в недобрый час мысли не допускал?»
— Алеша! — окликнул.
— А? — Царь посмотрел на Бориса Ивановича.
— Да так я. По глазам твоим соскучился.
Алексей Михайлович улыбнулся.
— Хорошо мне с тобой… Ты почитай, почитай…
Борис Иванович жесткой маленькой рукой отер уголки сухих своих губ. «Алексей не думал о предательстве ближних. Ему такое в голову не приходило. Ведь он-то всех любил, а кого не любил, так терпел и горевал о нелюбви. По себе и других судит. Оттого и счастлив. Легкий человек».
— «Преподобный Федор Студит родился в 758 году в Царьграде, — прочитал наконец Борис Иванович. — Отец его Фитин был сборщиком царских податей. В ту пору злочестивый император Константин Копроним увлекся ересью иконоборцев…»