Норвуд

Да и горы мусора мешали разглядеть, есть ли здесь кто-нибудь кроме нас. Однако звука мёртвых шаркающих шагов слышно не было и это внушало надежду, что никто на нас не наброситься из-за очередного ящика или непонятно откуда взявшейся кучи земли.

– Надо было зажечь фонарь на улице, - несмотря на кажущееся спокойствие, я говорил шёпотом. – Здесь опасно использовать кресало – всё может вспыхнуть от одной искорки…

– Не бойся, малыш, - раздался из тёмного угла знакомый голос. – Пожар есть кому потушить!

Не знаю, где Опалённая прятала тлеющий фитиль, но его малиновый огонёк мигнул на мгновенье, а потом темнота разбежалась от пламени кривой свечи, которую девушка держала в руках.

Нельзя сказать, что в театральном зале стало светло как днём, но разглядеть окружающую обстановку теперь можно было довольно уверено. Вдоль стен и в некоторых проходах между гор мусора, стояли мертвяки — отчего-то внучка мастера Фонтена собрала себе в услужение исключительно детей. Невысокие, с белыми застывшими лицам, они были неподвижны, но колеблющийся огонёк заставлял тени слегка подрагивать. Казалось, что покойники вот-вот ринутся на нас.

— Мы пришли, чтобы поговорить, — несколько стелящихся шагов и интерфектор прикрыл меня своей спиной, — а не драться...

— Разве такие как ты разговаривают? — негромко спросила девушка, но через мгновение сорвалась на крик, эхом разнёсшийся по помещению: — Вы только убиваете нас, как зверей!

От этого вопля сердце пропустило удар — Френсис Фонтен явно была не в себе.

— Да, — спокойно согласился господин Глен, которого было не пронять такой ерундой. — Потому что вы и есть звери — дикие, опасные и безжалостные.

Неуверен, что вести беседу в таком ключе — удачная идея. Но, похоже, интерфектор знал, как правильно разговаривать с порождениями тьмы — вместо того, чтобы приказать мёртвым детям атаковать нас, Опалённая визгливо рассмеялась.

— А ты прав, старик! — глаза её расширились. — Но зачем тогда со мной говорить?

— Затем, что сейчас есть звери покрупнее, — господин Глен сдвинулся немного вперёд и пусть совсем чуть-чуть, но стал ближе к девушке. — И ты поможешь мне с ними справиться... Или хотя бы узнать, что им нужно.

— Ха, — усмехнулась Френсис, — это я могу рассказать и так... Им нужны трупы, старик! Много трупов! Много детских трупов. Много маленьких детских трупов...

Она продолжала бормотать ещё какое-то время, а уже в следующий миг вдруг резко отскочила в сторону — к самой стене. Огонёк свечи качнулся — почти потух — но выстоял, а девушка зачем-то поместила над ним свою ладонь, да так, чтобы пламя жалило сильнее всего. Возможно, это был самообман, но мне показалось, что сразу запахло горелой плотью.

Ещё мгновение и интерфектор бросится на Опалённую — это ощущалось так явно, что я будто уже видел его рывок. Но если начнётся бой, то конец у него может быть только один — чья-то смерть.

— Не надо, Френни! — я не знал, зачем она это делает, но чувствовал — ничего хорошего ждать не следует.

Удивительно, но девушка сразу убрала руку от свечи и спросила:

— Откуда ты знаешь моё имя?

— Его нам сказал твой дед — мастер-писарь Фонтен, — вместо меня ответил господин Глен.

Он слегка расслабился и больше не казался готовым к прыжку. Интерфектор быстро посмотрел на меня, и во взгляде читалась благодарность и облегчение. Похоже, рука над огнём — это и правда очень плохо.

— Ты пытал его для этого? — в голосе девушки вновь зашумела буря. — Ты пытал деда, чтобы вызнать моё имя?

— Нет! — торопливо прокричал я. — Он сам сказал!

А интерфектор добавил:

— Но сейчас его действительно пытают. Только не мои братья, а твои бывшие друзья. И если бы не толстые стены, возможно, ты могла слышать крики.

Даже в неверном свете свечного пламени было видно, как от этого известия потускнели глаза девушки.

— Кто? — с трудом выдавила она. — Кто его мучает?

Интерфектор молчал. Не знаю, почему он не хотел отвечать, но спустя несколько мгновений, глядя, как бледнеет лицо Опалённой, я не выдержал.

— Карл Рокитанский!

— И он хочет, чтобы ты явилась вызволять своего деда, — сразу же добавил господин Глен. — Поэтому, его крики слышны почти во всём городе — всё специально для тебя. Что ты такого натворила, Френсис? Что ты сделала?

— Наоборот, — губы девушки едва шевелились. — Я кое-что не сделала... Не смогла... Не смогла начать всё это... Но пришли другие и справились без меня. Если бы не я, дети остались в живых...

Речь Опалённой разрывалась — то опускаясь до еле слышного шёпота, то поднимаясь до резкого вскрика. Что именно она имела в виду, понять было трудно, но ясно одно — охватившее город бедствие запустила всё же не она.

— Блэлок? — быстро спросил интерфектор. — И другие упыри? Это они начали?

Девушка будто не слышала вопросов. Она продолжала говорить.

— А теперь меня ждёт кара... И дед пострадает из-за моей слабости... Но я не могла... Дети не должны становиться такими...

— Но они стали, — господин Глен говорил неожиданно мягко. — Посмотри на них, девочка... Видишь их слёзы? Слышишь их стоны?

Разумеется, мертвяки не плакали и никаких звуков не издавали, но Опалённая, слушавшая интерфектора как завороженная, только кивала.

— Это слёзы по потерянным родителям, девочка, — голос мужчины набирал силу. — А стонут они по непрожитой жизни. Всё это забрала у них ты, девочка!

По щекам Френни побежали мокрые дорожки, блестевшие в пламени свечи.

— И дед, спутавшийся с тьмой только ради тебя, — не знаю, откуда интерфектору это известно, но говорил он очень уверенно, — из-за тебя же принимает ужасные муки. Мы с Норвудом слышали его крики — он умирает, девочка. Умирает, из-за твоей трусости, из-за твоей слабости, из-за твоей нерешительности!

Под конец господин Глен уже просто кричал. Да так, что даже зазвенело в ушах — всё-таки мы находились в театре, и, казалось, любой звук здесь в несколько раз громче, чем обычно.