О революции
Шрифт:
IV
Нам осталось только поведать одну странную и грустную историю, которая не должна быть забыта. Это не история революций, на которую как на стержень историки хотели бы нанизать события XIX века в Европе [473] , истоки которых могут быть прослежены вплоть до Средних веков и ход которых, по словам Токвиля, был "неудержим", несмотря на "все препятствия" "в течение стольких столетий", и которые Маркс, обобщая опыт нескольких поколений, назвал "локомотивами истории" [474] . Я не оспариваю, что революция была скрытым leitmotif предыдущего века, хотя и питаю сомнения насчет обобщений Токвиля и Маркса, в особенности по поводу их убеждений, будто бы революция была результатом неумолимой силы, а не продуктом конкретных событий и действий. Что, однако, представляется для меня несомненным, так это то, что ни один историк не смог бы поведать историю нашего века, не нанизывая ее "на стержень революций"; вместе с тем история эта, поскольку окончание ее сокрыто в неопределенности будущего, еще не готова к тому, чтобы быть рассказанной.
473
Soule, George. The Coming American Revolution. New York, 1934. P. 53.
474
Слова Токвиля см. в авторском предисловии к «Демократии в Америке»; слова Маркса взяты из труда «Классовая борьба во Франции с 1840 по 1950 год» (см.: Маркс, Карл. Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 год / / К . Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Т. 7).
То же самое до некоторой степени справедливо по отношению к частному аспекту революции, на рассмотрении которого нам следует остановиться особо. Этим аспектом является регулярное возникновение в ходе революции новой формы правления, до удивления напоминающей, с одной стороны, систему районов Джефферсона, с другой - революционные общества и муниципальные советы, распространившиеся по всей Франции после 1789 года. Среди причин, по которым мы останавливаем наше внимание именно на этом аспекте, в первую очередь следует упомянуть, что в данном случае мы имеем дело с феноменом, который произвел неизгладимое впечатление на двух величайших революционеров эпохи - Маркса и Ленина, оказавшихся свидетелями их спонтанного возникновения. Один - во времена Парижской коммуны 1871 года, второй - в 1905 году, во время первой Русской революции. Их поразило не только
На короткое время, оказавшись простым наблюдателем процессов, которые он не ожидал увидеть, Маркс осознал, что Kommunalferfassung [475] Парижской коммуны, которой предназначалось стать "политической формой даже самой маленькой деревни", вполне может явиться "наконец открытой политической формой для экономического освобождения труда". Однако скоро ему стало ясно, до какой степени эта политическая форма противоречит всем его представлениям о "диктатуре пролетариата", осуществляемой социалистической или коммунистической партией, монополия на власть и на средства насилия которой была скопирована с централизованных систем национальных государств. В итоге он заключил, что коммунальные советы были всего лишь временными органами революции [476] .
475
Коммунальное устройство (нем.).
476
В 1871 году Маркс называл коммуну die endlich endeckte politische Form, unter der die ökonomische Befreiung der Arbeit sich vollziehen könnte («открытой наконец политической формой, при которой могло совершиться экономическое освобождение труда») и назвал это ее «настоящей тайной» (см.: Маркс, Карл. Гражданская война во Франции / /К . Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Т. 17). Всего лишь двумя годами позднее он писал: Die Arbeiter müssen ... auf die entschiedenste Zentralisation der Gewalt in die Hände der Staatsmacht hinwirken. Sic dürfen sich durch das demokratische Gerede von Freiheit der Gemeinden, von Selb-stregierung usw. nicht irre machen lassen («Рабочие должны добиваться ... самой решительной централизации власти в руках государства. Они не должны попасться на удочку демократической болтовни о свободе общин, самоуправлений и так далее»). (См.: Маркс, Карл. Разоблачения о кельнском процессе коммунистов / /К . Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Т. 8.) Оскар Анвайлер, чьему чрезвычайно важному исследованию о системе советов (Anweüer, Oskar. Die Rätebewegung in Russland 1905-1921. Leiden, 1958) я многим обязана, прав, когда констатирует: «Революционные местные советы были для Маркса не более, как временными органами политической борьбы, призванными содействовать углублению революции, он не видел в них зародышей коренной перестройки общества, которая скорее должна была проводиться сверху, через централизованную в руках пролетариата государственную власть» (р. 19).
Почти такое же изменение позиции мы находим поколение спустя у Ленина, который дважды в своей жизни, в 1905 и 1917 годах, подпадал под прямое влияние самих событий, иначе говоря, временно освобождался от пагубного влияния революционной идеологии. В 1905 году он с неподдельной искренностью превозносил "революционное творчество народа", который в разгар революции начал устанавливать совершенно новую властную структуру [477] , подобно тому, как двенадцатью годами позднее он смог начать и выиграть Октябрьскую революцию с лозунгом "Вся власть советам!". Однако за годы, отделяющие эти две революции, он не предпринял ничего, чтобы переориентировать свою мысль и включить эти новые органы в какую-либо из многочисленных партийных программ, в результате чего так же спонтанно развивавшиеся события в 1917 году застали его и его партию в той же степени неподготовленности, в которой они пребывали в 1905-м. Когда, наконец, во время Кронштадтского восстания советы выступили против партийной диктатуры и открылась несовместимость новых советов и партийной системы, он практически незамедлительно решил подавить советы, поскольку те угрожали монополии большевистской партии на власть. С тех пор название "Советский Союз" применительно к послереволюционной России сделалось очевидной ложью, которая при этом включала в себя признание чрезвычайной популярности, правда, не большевистской партии, но советской системы, выхолощенной этой партией [478] . Поставленные перед выбором - либо приспособить свои мысли и поступки к новому и непредвиденному, либо прибегнуть к испытанным средствам подавления, - они едва ли колебались, когда предпочли последнее; за исключением нескольких эпизодов, не имевших последствий, их поведение от начала и до конца было продиктовано соображениями партийной борьбы, которая не играла никакой роли в советах, но которая действительно имела первостепенное значение во всех дореволюционных парламентах. Когда в 1919 году германские коммунисты решили "поддержать только такую советскую республику, в которой советы имеют коммунистическое большинство" [479] , они на самом деле поступили как заурядные партийные политики. Столь велик был страх этих людей, даже самых радикальных и неординарных, перед вещами, о которых они ранее не ведали, перед мыслями, которые они никогда раньше не думали, и перед институтами, ранее не испробованными.
477
Я следую Анвайлеру (Anweiler, Oskar. Op. cit. P. 101).
478
Чрезвычайная популярность советов во всех революциях XX века достаточно хорошо известна. В период революции в Германии 1918-1919 годов даже консервативная партия пыталась в предвыборной кампании заручиться поддержкой советов.
479
По словам Левине, известного профессионального революционера, во время революции в Баварии: «Коммунисты выступают только за такую Республику Советов, в которой в советах имеется коммунистическое большинство». См.: Neubauer; Helmut. München und Moskau 1918-1919: Zur Geschichte der Rätebewegung in Bayern / / Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Beiheft 4. 1953.
Неспособность революционной традиции предложить сколько-нибудь серьезное осмысление единственной новой формы управления, порожденной революцией, может быть объяснена одержимостью Маркса социальным вопросом и его полным пренебрежением вопросами государства и формы правления. Однако этого объяснения недостаточно, и до некоторой степени оно является постановкой одного вопроса на место другого, поскольку принимает за очевидное все возрастающее влияние Маркса на революционное движение и традицию - влияние, которое само по себе нуждается в объяснении. В конце концов, среди революционеров не одни марксисты оказались полностью неподготовленными к подобному повороту революционных событий. И, что особенно характерно, вина за эту неподготовленность не может быть возложена на отсутствие теоретического или практического интереса к революции. Общеизвестно, что Французская революция вывела на политическую сцену совершенно новую фигуру, профессионального революционера, жизнь которого проходила не в революционной агитации, для чего существовало не так уж много возможностей, но в штудиях, раздумьях, теоретических бдениях и дискуссиях, единственной темой которых была революция. На самом деле ни одна история европейских праздных классов не была бы полной без истории профессиональных революционеров XIX и XX веков, вместе с современными художниками и писателями явившихся подлинными наследниками hommes de lettres XVII и XVIII столетий. Художники и писатели присоединялись к революционерам потому, что "само слово “буржуа” было ненавистно, с эстетической точки зрения не менее, чем с политической" [480] . Вместе они составили "богему", этот островок блаженного ничегонеделания в океане делового и поглощенного своими проблемами века индустриальной революции. Даже среди членов этого нового праздного класса профессиональные революционеры пользовались особым почетом, поскольку их образ жизни вообще не требовал какого-то определенного рода занятий. Если и было что-либо, о чем стоило жалеть, то уж никак не о недостатке времени думать, в силу чего было не так важно, осуществлялся этот мыслительный процесс во всемирно известных библиотеках Лондона и Парижа, или в венских и цюрихских кафе, или же в относительно комфортабельных тюрьмах различных anciens regimes.
480
См. блестящее исследование Франка Джеллинека (Jellinek, Frank. The Paris Commune of 1871. London, 1937. P. 27).
Роль, которую профессиональные революционеры играли во всех современных революциях, достаточно велика и значительна, однако она не заключается в подготовке революций. Профессиональные революционеры наблюдали и анализировали прогрессирующую дезинтеграцию государства и общества; вместе с тем они едва ли много сделали или даже были в состоянии сделать, чтобы приблизить или направить этот процесс. Даже волна стачек, распространившаяся по всей России и приведшая к первой революции, была совершенно спонтанной и возникла безо всякого содействия со стороны какой-либо политической или профсоюзной организации, которые, напротив, сами появились только в ходе революции [481] . Начало революций заставало врасплох революционные группы и партии так же, как и всех остальных. И едва ли найдется хотя бы одна революция, которую можно было бы отнести на их счет. Обычно все складывалось противоположным образом: разражалась революция и освобождала профессиональных революционеров от тех местонахождений, где им случилось в тот момент быть - тюрем, кафе или библиотек. Даже ленинская партия профессиональных революционеров не была в состоянии "совершить" революцию; максимум, на что они оказались способны, это находиться поблизости или, улучив момент, поспешить домой. Наблюдение Токвиля, сделанное им в 1848 году о том, что июльская монархия во Франции "пала без борьбы не под ударами своих врагов, а только при виде врагов, столь же удивленных своей победой, сколь побежденные были удивлены своим поражением", снова и снова получало свое подтверждение.
481
Cm.: Anweiler; Oskar. Op. cit. P. 45.
Роль профессиональных революционеров состояла не в совершении революции, но в приходе к власти после того, как революция произошла. Их огромное преимущество в этой борьбе за валявшуюся на улице власть состояло не столько в идеологии и теориях, не в тактической или организационной подготовке, сколько в том простом факте, что их имена оказались единственно
известными публично [482] . Определенно не заговор являлся причиной революции и не тайные общества (хотя они и могут иметь успех в проведении нескольких эффектных террористических актов, организованных как правило при содействии тайной полиции [483] ) - обычно слишком тайные для того, чтобы их голоса были у всех на слуху. Утрата авторитета власть имущими, которая предшествует всякой революции, на деле ни для кого не представляет секрета, поскольку ее симптомы лежат на поверхности, хотя не обязательно бросаются в глаза; однако ее симптомы - общая неудовлетворенность, презрение к властям предержащим и тому подобное - не бывают однозначными, поэтому их невозможно выявить с помощью опросов общественного мнения [484] . Однако презрение к власти, которое едва ли занимает существенное место среди мотивов классических профессиональных революционеров, определенно представляет один из наиболее мощных стимулов революции; едва ли можно вспомнить революцию, к которой так или иначе не были бы применимы слова Ламантина, назвавшего революцию 1848 года "революцией презрения".482
Морис Дюверже, книга которого о политических партиях (Дюверже, Морис. Политические партии. М.: Академический проект, 2005) превосходит все ранее написанное на эту тему, приводит интересный пример. На выборах в Национальное собрание в 1871 году избирательное право стало свободным. Однако поскольку не существовало партий, огромные массы избирателей предпочитали отдавать голоса тем кандидатам, о которых они хоть что-нибудь знали, в результате этого новая республика стала «республикой герцогов».
483
Список дел тайной полиции, которые скорее способствовали взращиванию революции, нежели ее предотвращению, особенно впечатляет во Франции в период Второй империи и царской России после 1880 года. Так, например, имеются свидетельства, что ни одна антиправительственная акция при Луи Наполеоне не обошлась без участия полиции; также и все наиболее значительные террористические акты в России в последние годы царского режима, были, по-видимому, делом рук полиции.
484
Так, заметное невооруженным глазом всеобщее недовольство во времена Второй империи, например, контрастировало с несомненно благоприятными для властей результатами плебисцитов - этими предтечами современных опросов общественного мнения, проводимыми Наполеоном III. Последний из плебисцитов, имевший место в 1869 году, вновь принес впечатляющую победу императору; никто тогда не заметил, что 15 процентов армии ответило «нет» - позднее этот фактор оказался решающим.
Насколько несущественным было значение профессиональных революционеров для того, чтобы революция началась, настолько было велико их влияние на ее ход. И поскольку годы своего ученичества они провели в школе революций прошлого, это свое влияние они неизбежно употребляли не в пользу нового и неожиданного, но на благо действия, остающегося в согласии с прошлым. В той мере, в какой новое противоречит всему усвоенному ими и тому, что по их мнению способствует сохранению непрерывности революционной традиции, они старались прибегать к языку исторических прецедентов; и эта ранее упомянутая сознательная и пагубная имитация прошлых событий подразумевалась, хотя бы отчасти, самой природой их профессии. Задолго до того как профессиональные революционеры нашли в марксизме официальное непогрешимое руководство по интерпретации и комментированию истории, прошлой, настоящей и будущей, Токвиль в 1848 году уже отмечал: "Имитация революционным собранием так называемого 1789 года была столь явной, что она скрыла страшную оригинальность совершающегося; меня ни на минуту не оставляло впечатление, что они скорее воспроизводили ход Французской революции, нежели продолжали ее" [485] . Так и в период Парижской коммуны 1871 года, на которую ни Маркс, ни марксисты не имели ни малейшего влияния, по меньшей мере один из новых журналов Le Pere Duchene вновь вернулся к старому революционному календарю. Действительно, странно, что в той атмосфере, где каждый эпизод прошлых революций был многократно обмусолен, как будто это была часть священной истории, единственный совершенно новый и спонтанно возникший институт революционной истории должен был остаться абсолютно незамеченным.
485
Цит. по: JeUinek, Frank. Op. cit. P. 194.
Пользуясь преимуществами пророка, "предсказывающего назад", трудно преодолеть искушение развить это утверждение. В писаниях утопических социалистов, особенно Прудона и Бакунина, можно встретить пассажи, которые сравнительно легко принять за описание системы советов. Истина, однако, в том, что эти по сути политические мыслители анархистского толка оказались на редкость не подготовленными к восприятию феномена, столь явно демонстрирующего, что революция не враждебна государству, правительству и порядку, но, напротив, преследует цель основания нового государства и установления нового порядка. В сравнительно недавнее время историки указали на достаточно очевидные параллели между советами и средневековыми городскими коммунами, швейцарскими кантонами, "агитаторами" (или скорее adjustators, как они первоначально назывались) времен Английской революции и Генеральным советом армии Кромвеля, однако все дело в том, что ни одно из этих сообществ, за возможным исключением средневековых коммун [486] , не имело ни малейшего влияния на умы народа, который в ходе революции по собственному почину организовался в советы.
486
Одно из официальных заявлений Парижской коммуны характеризует это отношение в следующих словах: «Не что иное, как эта коммунальная идея, преследуемая с двенадцатого века, подтвержденная моралью, правом и наукой, одержала победу 18 марта 1871 года». См.: Koechlin, Heinrich. Die Pariser Commune von 1871 im Bewusstsein ihrer Anhänger. Basel, 1950. P. 66.
Таким образом, никакой традицией, революционной или предреволюционной, невозможно объяснить регулярное появление системы советов после Французской революции. Если оставить в стороне Февральскую революцию 1848 года в Париже, где commission pour les travailleurs, комиссия по делам рабочих, учрежденная самим правительством, занималась почти исключительно вопросами социального законодательства, можно назвать следующие основные даты появления этих органов действия и ростков нового государства: год 1870-й, когда столица Франции, осажденная прусской армией, "спонтанно реорганизовалась в миниатюрную федеративную республику", составившую впоследствии ядро правительства Парижской коммуны весной 1871 года [487] ; год 1905-й, когда волна спонтанных стачек в России в один день привела к возникновению своего собственного политического руководства, независимо от революционных партий и групп, и рабочие на фабриках организовывались в советы с целью представительного самоуправления; Февральская революция 1917 года в России, когда при всем различии политических ориентаций русских рабочих самая форма организации, советы, "стояла как бы вне споров" [488] ; 1918 и 1919 годы в Германии, когда после поражения армии в войне солдаты и рабочие в результате открытого восстания организовались в Arbeiter und Soldatenrate [489] , выдвинув требование, чтобы эта Ratasystem [490] была положена в основу германской конституции, и совместно с богемой из мюнхенских кафе установили весной 1919 года недолго просуществовавшую Баварскую Raterepublik [491] [492] ; наконец, последняя дата - осень 1956 года, когда Венгерская революция с самых первых своих дней заново спонтанно воспроизвела систему советов в Будапеште, откуда та распространилась по всей стране с "невероятной быстротой" [493] .
487
JeUinek, Frank. Op. cit. P. 71.
488
Троцкий, Лев. История Русской революции. М.: «Терра – Книжный клуб», 1997. С. 293.
489
Советы рабочих и солдат (нем.).
490
Советская система (нем.).
491
Советскую республику (нем.).
492
О последней см.: Neubauer; Helmut. Op. cit.
493
См.: Anweiler, Oskar. Die Räte in der ungarischen Revolution / / Osteuropa. Vol. VIII, 1958.
Простое перечисление этих дат предполагает непрерывность, какой на самом деле никогда не было. Именно отсутствие непрерывности, традиции, целенаправленного влияния делает закономерность появления этого феномена столь поразительной. Среди общих характеристик советов наипервейшее место принадлежит, без сомнения, спонтанности их возникновения, которая явным образом противоречит теоретической "модели революции XX века - планируемой, приготовляемой и осуществляемой с почти бесстрастной научной точностью профессиональными революционерами" [494] . Там, где революция не завершалась поражением и не была сменена той или иной разновидностью реставрации, в конечном счете одерживала верх однопартийная диктатура, однако она устанавливалась только после борьбы (более кровавой, чем против "контрреволюции") с органами и институтами самой революции. К тому же советы всегда были органами порядка в той же мере, в которой были и органами действия, и именно стремление установить новый порядок привело их к конфликту с группами профессиональных революционеров, стремившихся низвести их до уровня простых исполнительных органов. Вполне естественно, что члены советов не довольствовались отводимой им задачей "самопросвещения" и обсуждения решений, принятых партиями или образованиями парламентского типа; они осознанно и без обиняков желали прямого участия каждого гражданина в публичных делах страны [495] , и пока они существовали, не было сомнения, что "каждый человек найдет сферу приложения своим силам и получит возможность своими собственными глазами видеть собственный вклад в события" [496] . Свидетели их деятельности чаще соглашались с тем, насколько революция способствовала этому "прямому возрождению демократии", чем молчаливо признавались в том, что все возрождения подобного рода, увы, обречены, поскольку очевидно, что в современных условиях прямое ведение публичных дел самим народом невозможно. Они взирали на советы как на романтическую мечту, своего рода фантастическую утопию, подобно миражу, на краткий миг забрезжившую на горизонте, несбыточные романтические устремления народа, по всей видимости, плохо представлявшего суровые реалии жизни. Эти "реалисты" заимствовали свою систему координат из партийной системы, принимая как само собой разумеющееся, что не существовало альтернативы представительному правлению, и намеренно забывая, что своим падением старый режим обязан именно этой системе.
494
Neumann, Sigmund. The Structure and Strategy of Revolution: 1848 and 1948 / / The Journal o f Politics. August, 1949.
495
Оскар Анвайлер (Anweiler, Oskar. Op. cit. P. 6) перечисляет следующие общие признаки советов: « 1 ) связь с наиболее зависимым или угнетенным социальным слоем; 2) радикальная демократия как форма; 3) революционный способ возникновения». После чего приходит к выводу: «Определяющей чертой этих советов, которую можно было бы назвать “советским образом мысли”, является стремление к наиболее непосредственному, широкому и неограниченному участию человека в публичной жизни...»
496
Так пишет известный австрийский марксист Макс Адлер в своем памфлете «Демократия и советская система» (Demokratie and Rätesystem, 1919). Брошюра, написанная в разгар революции, представляет определенный интерес, поскольку Адлер, несмотря на ясное осознание причин популярности советов, тем не менее продолжает повторять старую марксистскую формулу, согласно которой советы не могут быть чем-то большим, нежели просто «революционной переходной формой», в лучшем случае - «новой формой противостояния в социалистической борьбе классов».