Одна из них
Шрифт:
Она должна была знать, что он к ней вернулся, что он их не бросил. Ведь он всего лишь хотел как лучше! Ремко помотал головой и в отчаянии опустился перед женой на колени. Чувство вины, на мгновение притуплённое страхом высоты, снова выпустило свои холодные скользкие щупальца.
– Что мне сделать, Роза? – прошептал Ремко, вцепившись в край её одеяла.
«Уходи», – послышалось в ответ, еле слышно, словно отголосок эха.
– Роза? Роза! – позвал Ремко.
Но Роза молчала.
Ремко потянулся за своей дорожной сумкой и вытряхнул содержимое на пол. Бутылка с ликёром была почти пуста, лишь на дне плескалась
«Уходи», – послышалось снова, и он понял, что говорит с ним не Роза…
– Что ты хочешь от меня? – пробормотал Ремко, захлопывая книгу.
Атлас лежал на полу, тяжёлый, словно камень, который повесили ему на шею. Ремко покачнулся, почти физически ощущая этот груз, и схватился за железный остов кровати. Стараясь держаться ровно, так, чтобы мир перестал кружиться, Ремко протёр влажную обложку рукавом и открыл. У Атласа не было названия, но внизу, там, где у обычных книг указано издательство, появилась надпись: «Издано во Флоре».
Флора – мёртвый город, погибший город. Атлас – древний, разодранный на части королевский артефакт… Ремко положил руку на обложку. Книга была на удивление тёплой, хоть мокрой и липкой с одного угла. Другой рукой Ремко коснулся щеки жены. Так, распятый между Розой и Атласом, он просидел на полу всю ночь.
На следующее утро дежурный медбрат не заметил в палате Розалии Клингер ничего необычного – разве что окно оказалось распахнуто, но виной тому был, конечно, ветер, а пациентке и так и эдак всё равно. И лишь уборщица удивилась, обнаружив под кроватью пустую бутылку из-под грушевого ликёра.
Вилмор Госс переменился в последнее время, и это заметила не только Мари. Допросы, которые он проводил, превратились в свободные беседы, и бог знает, что он записывал при этом в протокол. Он больше не расспрашивал Мари о Кассандре.
Почему-то она сразу почувствовала себя легче и стала сама рассказывать ему – конечно, всего лишь какие-то незначительные вещи, случаи из детства, и он всегда смеялся там, где она хотела, или качал головой, где это было уместно. Стыдно признаться, но Мари даже стала с нетерпением ждать его визитов. К ней приходил такой же, как она, человек, а не охранник. Одиночество ненадолго отступало.
А вот ночью было по-настоящему страшно. Заснуть не получалось часами, и Мари мучилась, вертелась на узком матрасе с открытыми глазами, с закрытыми глазами, то на спине, то на животе. Сколько прошло времени? Где сейчас Кассандра? Как там мама? Мари ничего не знала. Грудь разрывало изнутри, и хотелось плакать, но не получалось. Плачут от жалости к себе – а жалости не было. Только тупое отчаяние. Она в ловушке. Они её убьют.
Госс не появлялся почти целую неделю, и Мари заволновалась. Неужели он уехал? Последняя ниточка, удерживающая её от безумия. Может быть, его перевели? Почему он ничего не сказал, не попрощался? Мари сидела на постели, закутавшись в плед с катышками, и раскачивалась взад-вперёд. Свет за окном угасал, наступала ночь, и всё повторялось снова.
– Клингер, на выход.
Знакомый голос! Мари поспешно
затолкала в рот остатки хлеба, выданного на завтрак, – он был хоть и жёсткий, но вкусный. Щелчок, звук отворяющейся решётки, скрежет металла… И вот он перед ней – в слегка помятой форме, с болезненной усмешкой на губах, с седыми висками. Мари испытала такое облегчение, что ей даже захотелось его обнять.– О, Госс! – воскликнула она с набитым ртом и разрыдалась.
Он предусмотрительно придержал её за локоть. Охранник, выступивший из тени коридора, надел на Мари наручники.
– Без истерик попрошу, – сухо заметил Госс. – Пройдём в кабинет.
Её усадили на пластиковую табуретку. Госс, как обычно, расположился напротив и открыл журнал. Второй охранник кивнул и вышел. Мари вскинула глаза – он избегает её взгляда. Почему?
– Есть какие-то… – начала она.
– Здесь я задаю вопросы, – отрезал Вилмор Госс.
Она замолчала. Было слышно, как Госс стучит каблуком ботинка по полу.
– Куда сбежала твоя сестра Кассандра Клингер?
– Я не знаю!
Она сжала зубы. В глазах Госса плясали два дьявольских огонька: он смотрел на неё, но словно не видел. Почему, почему?
– Ты знаешь.
– Ну… в Ельну.
На мгновение огоньки погасли, и на его лице появилось недоумение. Да, таким она его знала! Но Госс тут же снова нахмурился и сжал губы в ниточку.
– Где ваш отец?
На этот раз удивилась Мари. Им было прекрасно известно, кто её отец, где он и чем занимается, и Госс давно уже о нём не спрашивал.
– Нет, он не в Алилуте, – отозвался Госс. – И не в посёлке. Он исчез.
– Одним больше, одним меньше… – пробормотала Мари.
И тут же вскрикнула от резкой боли, хлестнувшей по шее.
Мари обернулась – за её спиной, вытянувшись вдоль стены, стоял охранник, которого Мари боялась больше остальных. Но когда он успел зайти? Или он был здесь с самого начала? В своей серой униформе он почти сливался со стенами, да и лампа была поставлена для того, чтобы светить жертве в лицо, а не освещать углы.
Госс буравил её тяжёлым взглядом.
– Продолжай, – проронил он.
Она хотела спросить, куда продолжать, ведь ей нечего сказать, но её снова ударили, на этот раз по пояснице. Было больно, но Мари осознавала, что надо готовиться к худшему. Это только начало, только разминка… Страшнее было другое – что они сделали? Что они сделали с Вилмором Госсом?
– Я на этом за… завершу, – запинаясь, сказал Госс и вышел из комнаты. Мари осталась. Она чувствовала, что глаза наполняются слезами. Как назло, в такой момент! Она не хотела, чтобы они видели её слёзы.
Мари очнулась на полу в своей камере. Разве для того её лечил их местный врач, чтобы они снова ломали ей рёбра? Мари пошевелилась. В груди росло и крепло новое чудовищное ощущение, и оно не имело ничего общего с физической болью, которая разливалась по всему телу.
Мари никогда не думала, что может кого-то ненавидеть. Она верила, что в каждом человеке и в каждом поступке есть доля хорошего и плохого, силы и слабости. Она взывала к разуму сестры, когда ту переполняли эмоции, и к её чувствам, когда Кассандра отказывалась идти навстречу другим. Мари была убеждена, что если ты честный, добрый человек, как их отец, то можно прожить всю жизнь, ни разу не испытав ненависти.