Офсайд

Игнил примчался в больницу через полчаса и застал сына, сидящем на том самом диванчике в коридоре, склонившего голову на сжатые в кулаки ладони. Нацу никак не прореагировал на прикосновение к плечу, и лишь когда его окликнули по имени, глухо обронил:

— Люси приходила в себя только на десять минут. Доктор Фуллбастер сказал, так бывает и это нормально. Это даже хорошо, потому что даёт надежду, что кома закончится. А если… если этого никогда не случится?

Тогда отец просто обнял его, не размениваясь на пустые, пусть и подбадривающие, слова, позволив ему хотя бы на минуту стать тем, кем он самом деле являлся — испуганным, уставшим ребёнком, добровольно взвалившим на свои плечи непосильную ношу.

Через несколько дней врачи диагностировали окончательный выход из комы, и перед ними встали другие проблемы — помочь Люси справиться с последствиями травмы: заново научиться ходить, разговаривать, ловко обращаться с ручкой и столовыми приборами. А ещё — с расшатанной комой нервной системой, в одночасье превратившей уравновешенную милую девушку в злобную истеричку.

Люси безумно раздражала её беспомощность, но ещё больше — попытки окружающих успокоить и убедить, что рано или поздно у неё всё получится. Мягкие увещевания матери (мистер Хартфилий вскоре вынужден был вернуться на раскопки, но звонил каждый день), слегка ироничные замечания дяди Байро, спокойные объяснения тёти Рут, жизнерадостные подбадривания Нацу — всё воспринималось в штыки, усиливая исходящую от Люси волну недовольства, пока наконец не спровоцировало девушку выплеснуть бушевавшие внутри чувства наружу.

Как-то Нацу заглянул в больницу сразу после уроков. В принципе, ему можно было уже и не посещать школу, потому что ответ из университета о его зачислении пришёл аккурат в день трагедии. Но первую половину дня у Люси занимали различные процедуры и занятия с логопедом, который помогал восстанавливать речь, поэтому, чтобы не мешаться под ногами и убить время, он честно отсиживал за партой до обеда. Потом ещё несколько часов проводил в мастерской Макао Конбальта, куда устроился на подработку, а вечер целиком и полностью посвящал Люси. Но в тот день мистер Конбальт закрыл мастерскую по причине некой странной болезни, требующей срочного лечения в компании близкого друга и соседа Вакабы Мине, и Нацу немедленно воспользовался возможностью провести с Люси больше времени, по дороге в больницу тщательно продумывая, чем бы таким интересным им заняться.

Однако девушка только отмахнулась от него, продолжая старательно выписывать в альбоме палочки и крючочки. Карандаш ещё плохо слушался, так и норовя выскользнуть из судорожно сжимавших его пальцев. Когда он в очередной раз вместо прямой линии оставил на бумаге непонятную загогулину, терпение Люси, видимо, кончилось, и она с размаху бросила его на пол. Через несколько секунд туда же отправился и порванный альбом.

— Эй, не злись, — попытался успокоить её Нацу, наклоняясь, чтобы поднять писчие принадлежности. — Ну, подумаешь, буквы пока не получаются. Доктор же сказал…

— Я. Не. Злюсь, — старательно выговаривая слова, перебила его Люси. — Я. В бе-шенстве. Мне надоело. Понимаешь? Хватит. Уже. Без ко-нца. Твердить. Одно. И то же. Мне. Не нуж-на. Ваша. Жалость. А твоя. Тем бо-лее. Зачем. Ты хо-дишь? Зачем. Я те-бе. Такая?

— Люси… — Нацу, не ожидавший такого напора, на мгновение растерялся.

— Уходи. Совсем. Не хо-чу. Тебя. Больше. Видеть. Уходи!

Что можно было на это ответить? Да и надо ли отвечать? Нацу, глядя в наполненные гневом карие глаза, понимал — его сейчас просто не услышат. Поэтому молча развернулся и покинул палату.

Весь оставшийся день он провёл в гараже, возясь то с мотоциклом, то с почившим накануне электрическим чайником, надеясь отремонтировать его самостоятельно. И думал. О Люси, о себе. И о том, что теперь ему делать дальше. А утром, наплевав на завтрак, помчался в больницу — его, привычно забывшего про разряженный телефон, нашла через отца миссис Хартфилия и попросила приехать, как только представится возможность. Там его уже ждали опухшее от слёз личико и полный раскаяния взгляд.

— Прост-ти. Пожалуйста. Прост-ти, — заикаясь сильнее обычного, заговорила Люси, едва он сунул нос в палату.

— За что? — Нацу беспокойно осматривал её, пытаясь понять причину истерики. Не мог же их вчерашний разговор привести к таким последствиям? Или мог?

— Я. Ведь. Прогнала. Тебя. Почему. Я. На те-бя. Злюсь? На вас. Всех? Я. Не хо-чу. Злиться. На вас.

— Это пройдёт, — мысленно выдохнув (а то каких уже только ужасов себе не напридумывал!), Нацу легонько сжал дрожащие пальчики. — Главное — делай, что говорит врач, и всё пройдёт.

— И то-гда. Я. Перестану. На те-бя. Злиться? — не отставала Люси.

— Думаю, да, — поспешил успокоить её Нацу, но, желая быть по возможности честным, добавил: — Ну, за исключением тех случаев, когда я один слопаю все чипсы или разбросаю по комнате свою одежду.

Люси, не удержавшись, рассмеялась — это были главные и, пожалуй, единственные «прегрешения» Драгнила, из-за которых она порой выговаривала ему. Нацу, стерев с её щеки ещё блестевшие там слезинки, попросил:

— Не плачь больше, ладно? — и, обняв, пообещал, уткнувшись в золотистую макушку: — Я всегда буду рядом.

Постепенно Люси смогла справиться и с этим — консультации психолога и лекарственная терапия сделали своё дело. С памятью оказалось сложнее. Иногда не удавалось вспомнить названия даже тех предметов, которыми приходилось пользоваться постоянно, изо дня в день, не говоря уже об абстрактных понятиях. Но Нацу и здесь не остался в стороне.

— Давай вспоминать вместе, — предложил он, когда Люси в очередной раз «зависла» на середине предложения. — Какое слово ты забыла?

— Как я могу сказать какое, если я его не помню?! — вполне резонно возразила та.

— Эй-эй, не кипятись, — Нацу выставил перед собой открытые ладони, как обычно делают, желая продемонстрировать собеседнику отсутствие плохих намерений и тем самым успокоить его. — Я просто неправильно выразился. Сможешь объяснить, что оно означает?

— Попробую, — настроилась на рабочий лад Люси.

После нескольких неудачных попыток нужное слово было подобрано, и это вселило в неё такой заряд оптимизма, что даже пробудило желание снова начать писать. Для начала — короткие зарисовки: описание предмета или увиденного ночью сна, хмурого неба за окном, прослушанной композиции, вкуса съеденного на обед десерта. Нацу практически не вмешивался в творческий процесс, помня о том, как важна для Люси возможность делать всё своими силами, лишь немного облегчив для неё бытовую сторону, предложив для этих упражнений вместо бумаги и ручки использовать ноутбук и предусмотрительно закачав туда всевозможные словари.

На фоне этих проблем суд над избившими их «Быками» потерял свою остроту и казался едва ли не помехой в уже устоявшейся круговерти дел. Попытку изнасилования доказать не удалось — Люси ничего не помнила о том вечере, а сами «Быки» ни в чём не признались. Всё, что обвинению удалось им предъявить — нанесение тяжких телесных повреждений и преступный сговор. Впрочем, с учётом уже имеющегося почти у каждого «Быка» длинного «послужного списка» и этого вполне хватило для реальных сроков. Ни Люси, ни Нацу, ни их родным подобный поворот дела не принёс особого облегчения, потому что ни в коей мере не мог уменьшить нанесённый вред, но хотя бы позволил отпустить эту историю и жить дальше.