Ои?роэн

Я растянулась поперек лежанки, свесив одну руку вниз и водя пальцем по старому дощатому полу. Все его узоры были знакомы мне лучше, чем линии на собственных руках. Меня саму ветер не тревожил, ведь он был снаружи, а мы с мамой внутри. И здесь, внутри нас согревало тепло печи, и так вкусно пахло жаркое из грибов с капустой. Когда тебе нет еще и шести зим, все кажется прекрасным, особенно если рядом тот, кого ты любишь. Но мама вдруг затянула старую песню про три дерева, и вскоре я ощутила внутри нарастающее беспокойство. Песня была грустная.

«Ма... а я тоже умру?»

Она вздрогнула и обернулась ко мне. Мы встретились глазами.

«Все умирают, котенок».

Беспокойство стало таким большим, что перестало умещаться у меня внутри. Я села и стиснула обеими ладонями края лежанки.

«И ты?»

Ох и страшно было услышать ответ...

«И я».

Увидев, как стремительно слезы хлынули из моих глаз, она вздохнула и, опустив длинную деревянную ложку в булькающий котелок, быстро сделала шаг ко мне. Села рядом и обняла за плечи, спрятала мое заплаканное лицо у себя на груди.

«Когда приходит время, все возвращаются на небеса. Туда, откуда мы и пришли. Таков закон этого мира».

«Но я не хочууу!» – мой тихий плач уже почти перешел в рыдания.

Мама снова вздохнула.

«Смерть – это вовсе не плохо, котеночек. Это просто изнанка, другая сторона жизни»

«И что там?» – я с трудом выдавила этот вопрос.

«Не знаю. Никто наверняка не знает. Но думаю, там лучше, чем здесь...»

«А я не хочу без тебя-а-а...»

«Не бойся, букашка. Я еще молодая. Еще поживу. И ты умрешь очень нескоро. Но когда это случится, мы обязательно встретимся там, по ту сторону. Не плачь... ну же, успокойся. Слышишь, ветер поет тебе колыбельную. Вот поедим сейчас да ляжем спать. Будем слушать его песни. Говорят, ветер много всего знает. Если слушать его внимательно, можно услышать то, что говорили люди на другом краю мира, и то, что они говорили сотни лет назад. А еще ветер уносит все плохие мысли, все твои горести...»

Я долго еще плакала в мамину рубаху, прятала лицо за отворотами ее теплого вышитого цветами жилета. А потом мы ели жаркое и смеялись над какими-то ее выдумками. Позже я уснула у нее под боком, моля всех богов никогда не посылать за нами смерть.

У нас впереди было еще семь лет.

4

Когда я открыла глаза, мама сидела рядом и задумчиво водила гребнем по своим длинным густым волосам. Они были такими же темными, как мои, но никогда не топырились во все стороны, лежали на плечах гладкой красивой волной.

Я смотрела на мать без отрыва, пытаясь понять, что это – сон или явь и как вообще такое возможно. Быть может, я и сама не заметила, как умерла, и поэтому мы встретились?

– Иди ко мне, – нежно сказала она, и вот уже моя голова оказалась у нее на коленях, а гребень осторожно скользнул по моим волосам. – Все-то мысли у тебя в комок сбились, перепутались... Вот я их сейчас причешу, и сразу легче станет.

Я тихонько всхлипнула, но тут же смахнула слезы. Незачем маме их видеть.

Гребень ходил по моим спутанным прядям легко, словно они были шелковые.

– Вот так, – приговаривала мама. – Вот так, моя красавица... Будешь ты милая да пригожая, будет тебе хорошо и спокойно. Ну, чего тебе все неймется? Чего не хватает?

Я к тому моменту, как ни держалась, а уже заплакала ей весь подол длинной цветастой юбки, которую она обычно надевала на праздник.

– Не знаю...

– Кто же знает-то?

Я утерла мокрый нос да и глаза за одно.

Чего не хватает?

– Я... я просто счастливой быть хочу!

– Тю! – усмехнулась мама. – Разве же это просто? Это ведь самое сложное, дочка, быть счастливой... Видеть радость в каждом дне, даже самом безрадостном. Такому не один год учиться. Ну, ничего, научишься.

Гребень все приглаживал мои непослушные вихры, и мне уже почти не казалось странным, что мама сидит рядом, что она живая, и мы говорим так, словно и не расставались никогда. А она, между тем, принялась тихо напевать, и я без труда узнала ту самую песню, которую считала такой печальной много лет назад. Теперь ее слова звучали для меня совсем иначе, открывая те смыслы, которые оставались недоступны для детского разума. Они были не про смерть, но про бесконечность жизни.

Но на этом открытия не закончились.

Окончив петь, мама сказала то, чего я от нее уж точно не ждала:

– Эту песню играл на скрипке твой отец, в тот вечер, когда мы с ним познакомились.

Я замерла, не дыша, боясь спугнуть это чудо, которого ждала столько лет. Немного помолчав, мама добавила:

– Его звали Май. Кудри тебе от него достались... и этот ветер в сердце тоже. Он еще похуже меня бродягой был, нигде не знал покоя. Девки, музыка да новые города каждую неделю – вот и все, что ему нужно было от этой жизни, – мамины пальцы осторожно разобрали колтун в моих волосах. Помолчав немного она усмехнулась: – Думаю, в каждом из тех городов у тебя есть по сестре или брату. Зато играл от так, словно боги расцеловали каждый из его пальцев. Скрипка эта окаянная всю душу выворачивала...

Мне невыносимо хотелось спросить, что же было потом, дальше. И мама словно почувствовала мой незаданный вопрос.

– Не знаю я, куда он подевался. И никто не знает. Одни говорят, мол, его зарезали в каком-то кабаке, другие уверяют, что он свалился в реку по пьяни... Но чаще всего до меня доходили слухи, будто твой отец своими ногами ушел в другой мир. Думаю, это правда, потому что его нет ни среди живых, ни среди мертвых.

Рассказ матери потряс меня так, что я едва могла дышать.

– Он знал обо мне? – спросила с трудом, глядя в пустоту перед собой и пытаясь впитать его имя, которое теперь было у меня навсегда.

Мать долго молчала, перебирала мои пряди.

– Нет.

Наверное, прежде меня сильно ранил бы ее ответ, но теперь, когда я сама ушла с ребенком от любимого человека, намного проще было понять, что она чувствовала тогда.

– Ты сильно любила его?

Мама снова усмехнулась.

– Любила... Потому и не сказала ничего.

Она склонилась и поцеловала меня в висок.

– Мне пора. И тебе тоже. Не думай о нем плохо, он был хорошим человеком, просто...

– Просто ничего не знал, – закончила я, поднимаясь с материных колен и пристально глядя ей в лицо.

– Они часто не знают чего-то самого важного, – сказала та. – И часто не понимают, какую боль причиняют нам. Но не все такие, как твой отец и как отец твоего сына. Помни это.

Я кивнула.

Очень хотелось ей верить.

5

Мне так много нужно было сказать маме и так много спросить, но я проснулась прежде, чем успела открыть рот.