Орфей: Стихотворения

Семья Бемов в Збраславе соседствовала с семьей В. Ф. Булгакова, жена которого давала Ирине первые уроки французского языка; рядом жили Лосские. Другом детства и юности Ирины Бем, начиная с тех лет, что прошли в Збраславе, был Андрей Лосский, младший сын философа Н. О. Лосского, с которым А. Л. Бем поддерживал дружеские отношения все эмигрантские годы. Обе семьи были соседями как в Збраславе, так и позднее в Праге.

Подошла пора учебы, и в 1925 году семья А. Л. Бема переехала в Прагу. Ирина поступила во французскую школу, а затем во французскую реальную гимназию, которую окончила в 1935 г. Жизнь «русской Праги» в то время, как и в первое десятилетие эмиграции, была наполнена множеством интересных событий, научная среда и студенчество задавали общий тон, русская культура, хотя и лишившаяся к тому времени официальной государственной поддержки в связи с признанием Чехословакией СССР, продолжала еще существовать. Молодое поколение русской пражской колонии было погружено в свою повседневную жизнь, в которой незаменимую роль играли союзы, кружки, сообщества. Обе дочери А. Л. Бема были в отряде Общества «Витязей» (русский аналог скаутов). Особенно младшая, Татьяна, была ему предана всей душой, энергично участвовала в устройстве летних скаутских лагерей. Семья Бемов, как и другие русские эмигранты, да и сами пражане, летом стремилась уехать из пыльной душной столицы, не отличающейся хорошим климатом. Лето Бемы проводили то на Подкарпатской Руси (Западной Украине), где А. Л. Бем часто читал лекции, то в Карловых Варах (Карлсбаде) – там его привлекали местные архивы, то в Марианских Лазнях (Мариенбаде), то в уютной деревушке Еваны под Прагой. Ирине особенно запомнилось одно лето, которое она провела вместе с семьей Лосских в городке Высокое Мыто в центральной Чехии, недалеко от небольших городов Пардубице и Градец Кралове – в последний из них пришлось переехать в 1950-е годы ее семье. Но то лето середины 1930-х годов особенно запомнилось ей, и не просто запомнилось, но и нашло отзвук в ее творчестве, воплотившись в один из стихотворных циклов под названием «Высокое Мыто».

Осенью 1936 г. Ирина поступила на филологическое отделение философского факультета Карлова университета (по специальностям классические языки и литература, французский язык и литература). Следующий год стал для семьи Бемов важным этапом – они получили гражданство ЧСР. Но особенно значимым событием год вошел в судьбу Альфреда Людвиговича Бема: он перешел в православную веру, крестившись под именем Алексей. Однако вскоре политические события вновь вторгаются в жизнь эмигрантов, нарушив и относительно плавное течение жизни Бемов в Чехии. В 1939 г. произошла немецкая оккупация Чехословакии, в результате которой было установлен Протекторат Чехия и Моравия. Кардинальным изменениям подверглось чешское общественное устройство, в частности, закрылись все чешские высшие учебные заведения. Ирине Бем пришлось продолжать образование в пражском Немецком университете. Заканчивала университет она после окончания войны, сдав государственные экзамены и по специальности русский язык и литература.

Но вернемся на несколько лет назад, в середину 1930-х годов. В Праге к тому времени уже более десяти лет существавало литературное содружество «Скит» (вначале именовавшееся «Скит поэтов»), руководителем которого был отец Ирины – Альфред Людвигович Бем [3] . Судьба Ирины, начавшей писать стихи, видимо, еще в гимназии, была поэтому, что называется, предопределена – «скитники» стали приглашать ее в свой круг. Судя по сохранившимся протоколам заседаний, 19 ноября 1935 г. она впервые присутствовала на собрании «Скита», затем ее имя появляется в февральских записях 1938 г., когда встречи объединения стали всё чаще проходить на квартире у А. Л. Бема в так называемом «Профессорском доме». В своих воспоминаниях о «Ските», написанных в конце 1960-х годов, Ирина Бем оставила короткие заметки об этих собраниях в их доме: «В маленьком рабочем кабинете моего отца собирались человек десять-пятнадцать, закрывались двери, и, пока мать готовила ужин, за закрытыми дверями происходили для меня такие вначале таинственные и недоступные собрания “Скита”. Позже (вероятно, с 1936 г.) стали приглашать и меня, и я, как очарованная, слушала музыку стихов и приглядывалась к выступающим. Еще позже (вероятно, с 1938 г.) стала свои стихи читать и я. <…> После такого собрания скитники приглашались к столу, за которым мать беспрестанно разливала чай и где продолжались оживленные литературные прения. Члены “Скита” бывали нередко гостями и на “пятницах” – приемных днях, по которым у отца собирались известные слависты, студенты-иностранцы, изучавшие в Праге русский язык, литературные гости и просто знакомые. <…> Скитники заходили к отцу и поодиночке, почитать новые стихи, посоветоваться о них. Так, помнится, заходили: Э. К. Чегринцева, красивая Татьяна Ратгауз, Алла Сергеевна Головина» [4] . Ирину Альфредовну здесь немного подвела память: впервые свое стихотворение («Андромаха») она прочитала на «скитовских» собраниях позднее (19 апреля 1940 г.) и сразу же была принята в члены содружества: в списке «скитников», названном «Четки», ее имя вписано заключительной строчкой (номер 36). Присутствовала она и на самом последнем официальном собрании «Скита» 6 сентября 1940 г., и не просто присутствовала, но читала в тот день, судя по протоколу, стихотворение «Петербург» [5] .

3

Об этом литературном содружестве см.: Скит. Прага. 1922-1940. Антология. Биографии. Документы / Вступ. ст., общ. ред. Л.Н. Белошевской; сост., биографии Л.Н. Белошевской, В. П. Нечаева. Славянский институт АН ЧР. – М.: Русский путь, 2006.

4

Вокруг «Скита» / Публ. О.М. Малевича // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 1994 год. СПб., 1998. С. 219-221.

5

Видимо речь идет о стихотворении «Люблю зиму…».

Во время войны Ирина Бем не переставала писать стихи, ее единственный поэтический сборник «Орфей» вышел в свет на правах рукописи в начале 1943 г., а ранней весной того же года в читальне «Профессорского дома» состоялся ее поэтический вечер. Сама «виновница» так описывает это событие: «Небольшой зал был полон. Краткое вступительное слово произнес, как всегда, А. Л. Бем. <…> После чтения стихов выступил с обширным литературно-критическим разбором стихов “Андромаха I-я” и “Андромаха II-я” Николай Андреев. Это было мое первое публичное выступление, и волнение мне мешало зарегистрировать характер критического разбора. По словам же некоторых присутствовавших, оценка Андреевым моих стихов была положительной. Имена других выступающих мне, к сожалению, восстановить не удалось. При выходе продавались стихи Лебедева, Чегринцевой, Головиной [6] и мой “Орфей”» [7] . Кстати, в последнем коллективном выступлении «скитников», тех, кто еще оставался в тот момент в Праге, Ирина Бем тоже участвовала. Произошло это 19 мая 1944 г. на Семинаре по изучению русского языка и литературы при Русской ученой Академии в Праге (бывшем Русском свободном университете). А. Л. Бем говорил тогда о «Задачах современной эмигрантской литературы», этот доклад лег затем в основу его известной статьи «Русская литература в эмиграции», напечатанной по-чешски и по-русски [8] . И, как бы иллюстрируя лекцию Бема, бывшие «скитники» – Ирина Бем, Вячеслав Лебедев и Василий Федоров – читали на этом собрании свои произведения.

6

Вяч. Лебедев. Звездный крен. Стихи 1926-1928. Прага, 1929; Э. Чегринцева. Посещения. Стихи. 1926-1936. Таллинн: Новь, 1936 г.; Э. Чегринцева. Строфы. Варшава: Священная лира, 1938; А. Головина. Лебединая карусель. Берлин: Петрополис, 1935.

7

Вокруг «Скита»… С. 224-225.

8

См., напр.: Бем А. Письма о русской литературе. Прага: Euroslavika 1996. С 333-337.

Выход сборника «Орфей» был отмечен печатью военного времени – газетно-журнального отклика он не дождался, литературных критиков разметало по свету. Но тем драгоценнее становится сохранившееся в одном из писем мнение Николая Артемьевича Еленева, архитектора, искусствоведа, писателя, мемуариста, близкого друга семьи Марины Цветаевой (он был приятелем и сокурсником С. Эфрона), оставившего о ней свои воспоминания [9] . Вот что пишет Н. А. Еленев А. Л. Бему 15 апреля 1944 г.: «“Орфей” уже не проба. В стихах уже много настоящих достоинств: прежде всего они самобытны, они – важны, кроме этого. Слово “важны” Вам объяснять мне не надо! Это их счастливо отличает от дамских творений. Экономия, столь необходимая, тоже налицо. Но стихи не для широкого потребления. Кто теперь знает об Улиссе и о “безветренном море фаяков”! Все мы вынули проклятый жребий! Кто поймет насколько удачно слово “оны” в применении к мифу об Орфее? Да поймут ли, наконец, старое, столь певучее слово в строке:

9

Еленев Н. А. Кем была Марина Цветаева? // Грани. 1958. № 39.

“И утро – лишь исход для новых теней?..”

Прекрасна “Молитва”, превосходна!.. а) тема чутко подана с библейским призвуком; “выси, всплывшие, как мели” – сильный правдивый образ, в корне таящий “парадокс”; можно было бы говорить и дальше… b) разрешение (в смысле классического сонета, хотя “Молитва” не сонет) – перевод во времени, трансмутация своего рода.

“Новая весна” – романс. Но кто нынче напишет музыку!? Ведь мы – каторжане…

Дай Бог, чтобы поколение, к которому принадлежит Ваша дочь, действительно увидело “прощенные поля”. О недостатках не хочется говорить: есть и они. Мешает мне очень новая орфография…» [10]

10

Частное собрание семьи А. Голика.

Во время войны, 7 июля 1941 г., Ирина Бем вышла замуж за инженера-агронома Михаила Антоновича Голика (1912–1971). Вскоре у них родилась дочь Мария (1943), а в начале 1945 г. – сын Алексей. Наступил победный май 1945 года, но вместе с освобождением Чехословакии Советской армией от немецкой оккупации для многих русских эмигрантов настало новое тяжкое испытание. Несчастье постигло всю семью Бемов. В ходе повальных арестов среди эмигрантов, которые проводили советские спецорганы, были задержаны муж Ирины – Михаил Голик и муж Татьяны – Сергей Давыдов [11] . Однако счастье неожиданно улыбнулось М. Голику, и после трех месяцев пребывания в чешском городке Ратиборж ему чудом удалось вернуться домой в числе небольшой группы русских пражан. Для отца Ирины, Альфреда Людвиговича Бема, освобождение Чехословакии Советской армией обернулось настоящей трагедией. После ареста 16 мая 1945 г. никто больше не видел его, и никаких официальных сведений о его кончине семья так и не дождалась.

11

Судьба первого мужа сестры Татьяны, С. Давыдова, сложилась иначе: он был депортирован в СССР и провел в советских лагерях 10 лет; после истечения срока заключения С. Давыдов не вернулся и Чехословакию, а остался работать на советской территории, вторично женился. В 1989 г. его разыскал сын, С. С. Давыдов, профессор Миддлбери-колледжа (штат Вермонт, США).

В начале войны, с 1942 г. и до рождения дочери, Ирина Голикова (Бем) [12] преподавала в русской реальной гимназии в Праге. И на профессиональном поприще она пошла по стопам отца. Вспоминает одна из ее учениц – Ирина Владимировна Рафальская, внучка генерала Д. Г. Щербачева, дочь царского дипломата В. Т. Рафальского, арестованного так же, как и А. Л. Бем, в 1945 г. в ходе массовых арестов советскими органами безопасности, и тоже трагически погибшего: «Ирина Альфредовна <…> была спокойная, особенно не улыбалась. Была всегда серьезная, но мы чувствовали в ней какую-то силу, и мы подчинялись этой силе. У нее были большие ясные глаза. Она входила в класс (мы были такие сорванцы, тридцать человек, один шальнее другого) и наступала тишина – если бы иголка упала, слышно было бы. Она только поднимала свои глаза – и всё… В нашем классе она преподавала только латынь, и мы знали латынь назубок. <…>

12

Чешское официальное написание фамилии: Irina IIolikova-Вёmova. Сама И. А. Бем свою фамилию приводила в соответствии с русской традицией: Ирина Бем-Голик.

У Ирины Бем было лицо мадонны, но без улыбки. Она была красивая, стройная всю жизнь, у нее была такая скульптурная, как бы “каменная” красота, как у статуи <…>. Она была величавая, замкнутая, без видимых эмоций, очень сдержанная, очень во всех отношениях корректная. Когда у нее родилась девочка, Машенька, мы все захотели быть крестными, но весь класс не может быть крестными <…> Но я была на этих крестинах в Профессорском доме. <…>

Да, мы знали, что она пишет стихи, красивые стихи, но никогда не приходилось их слышать» [13] .

13

Магнитофонные записи беседы (архив Л. Белошевской).

Похожий образ И. Бем запечатлелся и в памяти ее дочери Марии Голиковой, в замужестве Доскочиловой: «она была человеком замкнутым, погруженным в себя», «говорила она по-чешски с заметным акцентом, как многие русские, которые считали, что Чехия для них – жилье временное» [14] .

После окончания войны оставшиеся в живых члены семьи А. Л. Бема постепенно покидают Прагу, где всё напоминало о трагедии. Младшая из дочерей Альфреда Людвиговича, Татьяна, обосновалась в конце концов с семьей в Словакии. В 1946 г. семья Ирины переехала из Праги в маленький городок Хрудим в восточной Чехии, куда должен был переселиться М. А. Голик в связи с новой работой. В 1949 г. к ним присоединилась Антонина Иосифовна Бем, но спустя год ей пришлось переехать к младшей дочери, чтобы нянчить маленьких внуков вышедшей вторично замуж Татьяны. В 1953 г. Ирина Альфредовна начала преподавать русский язык в Экономической школе в г. Пардубице, куда ей приходилось ездить из Хрудима. Наконец, в 1963 г. семья окончательно обосновалась в уютном и живописном городке Градец Кралове (на северо-восток от Праги), и Ирина Альфредовна (Алексеевна) стала преподавателем русского языка и литературы в городской гимназии, поначалу продолжая работу и на прежнем месте. По воспоминаниям дочери, она постоянно стремилась возбудить в своих чешских учениках интерес к русской литературе, а тем, кто увлекся стихами, помогала готовиться к конкурсам декламации русской поэзии, традиционно и регулярно проводившимся в послевоенной социалистической Чехословакии.

14

Из частного разговора автора с дочерью И.Л. Беем (архив Л. Белошевской).

Только спустя почти полвека состоялось ее свидание с родиной, с родным городом. В июле 1968 г. Ирина Бем с дочерью Марией очутилась снова на берегах Невы, в Ленинграде. Ей удалось повидаться с родственниками, ради этого приехавшими из Киева.

Последняя «скитница», Ирина Бем не переставала писать стихи, хотя и возвращалась к ним после длительных перерывов. В конце 1960-х годов, на волне чешской «оттепели», она принимается за составление своего второго поэтического сборника (Стихи разных лет. Прага, 1936–1969) [15] . Туда вошли и ее немногочисленные переводы на русский язык с чешского, французского, украинского; особенно привлекали ее стихи чешского поэта Я. Сейферта, будущего лауреата Нобелевской премии по литературе.

15

Временные рамки создания стихов указаны неточно: в сборник входит одно стихотворение, датированное 1970 г. И. Бем принадлежит также авторство титульной страницы.