Осколки

1985

Труба (Минометчик)

Сашка — богач. Отвалили сполна Воину за заслуги. Не до слюнтяйства — война как война. Сашка — из-под Калуги. Он и не хнычет. Расчет как расчет, Сашке не до вопросов, Нужен в горах его миномет — «Поднос» у духов под носом. Вот и несет он, сдыхая, плиту… Жар — даже кости ломит, Сашку не сломят. На высоту Он доползет и в коме. Надо. И пусть нет во фляге на пот, Сгустками кровь в аорте, Он не умеет летать — ползет, Ношей согбенный чертик. И не до ангелов, и не до крыл, Адово — все по штату… Сколько же не человечьих сил Выдано Сашке по блату? Он бы и умер давно, но дойдет… Выживет, знай «афганца»! Знают. И выдадут. Под расчет. Чеками. Девять двадцать…

84-86

Как крохи собирают по скатерке, Я в памяти события ищу… Мной на подкладке вытравлен был хлоркой Двух юных дат отчаянный прищур. Как будто время прятал впрок и в «нычку», Теперь — верни, теперь — поди, достань… Вспять — двадцать пять, сопит он, стиснув спичку, Теперешний афганский ветеран. Пронзить бы кипу лет навылет взором, Подшиву белой ниткой прикусить, Вдохнуть тот миг, пропахший белым хлором, И Костю — замкомвзвода — воскресить… Сопение над первой цифрой — «восемь»… Неровной вышла циферка — скривил, — Славна была в тот год златая осень С оттенком броским Спаса на крови… В подвале медсанчасти много хлора — Весь пол усыпан. Хлорка словно снег. А на снегу — убитые. Их трое. Им больше не поможет оберег… Вторая цифра поровней — «четыре»… Предтеча мест у черта на рогах, — Мы в те места известные сходили, Хотя нас и не звал туда аллах, А мы о том аллаха не просили… Восьмерка — третья цифра — тот же хлор. «Восьмеркой» вертолет мы окрестили, Но это, Брат, отдельный разговор… И шесть. В последней цифре много яда — «Шестерка», «сука», «дьявол»… зло и месть… Иудством испытанье после ада, Чтоб правильно понять, что значит честь… От спичек коробок и горстка хлорки, Огрызком спички росчерк по судьбе… Две крохи-даты с жизненной скатерки… Испытано. Афганом. На себе.

За камнем

Не царапай мою щеку, божия букашка! Мне сейчас не до тебя, не ко времени, Видишь, даже автомат раскален до плашки, И посвистывает смерть рядом с теменем. Не заигрывай со мною, небо синеоко, Не до игрищ-переглядок, не до ладушек, Вон о камень, что у локтя, пули в цокот, Весь поранили, поди, нежный камушек… Нежным камушек зову этот я по праву, — Ведь за камушком за этим сам изнежился, Кабы жгут, — перетянуть ногу праву, — Отступилась бы тогда мигом нежить вся… Ты, травинушка, склонися не за ветром вешним, А за выдохом моим обессиленным, Пусть першит, пусть ковыряет в горле грубой пешней Этот воздух…стон души…сотворенный жилами… Мне бы силы от земли, не дает — чужая вся, Мне б росинку от травы — до остей иссохшая… Мне бы облачко, да тень мертвеца пугается… Лишь букашке нужен стал вполовину сдохший я… Не царапай мою щеку, божия букашка! Час не ровен, раздавлю тебя пальцами… Слышу: Вроде бы живой, родился в рубашке… Жизнь пришла. Прошу, возьми постояльцем… А?..

Рыжий Сашка в тельняшке десантской

Рыжий Сашка в тельняшке десантской, Глянь из дали событий и лет. В стороне твоей джелалабадской Ни распадов, ни бойнь еще нет. Ни газпромов еще и ни челсей, Ни расстрелянных танками Дум, Ты бы понял меня, Саня, если б Не колонна та в город Кабул. И везли-то харчи, да палатки, Но фугасу — что дел до харчей, У фугаса дурная повадка — Убивать самых лучших Бачей. Синий с красным смешались на белом — Кровь в полоски тельняшки впеклась… За судьбою твоей не поспела Та — грядущая — Родины грязь. Ты остался, дойдя до предела, Все свершив, что досталось судьбе, И казалось, что нет тебе дела До годин, где царит беспредел. Искорежены лица в гримасах, — Надо ж, лужу в пустыне нашли, — Упираясь, толкают из грязи, Борт, увязший до самых шасси… Рыжий Сашка в тельняшке десантской, Глянь, Евпатий с тобой, Ратибор, Тянут Русь из калюжины блядской До сих пор…

Осколок

Это фото я выслал жене накануне нелегкого боя… Надпись: «…память…» — и подписи нет — Я домой не писал о войне, не хотелось жену беспокоить… Я, наверное, очень не прав. Но готов понести наказанье. Моя дочь, даже взрослою став, Не узнала, что был я в Афгане. Ни к чему. Без того ей в весну. Сколько тем есть помимо военных. Пусть живет, не встречая войну Ни в одной из известных вселенных. Пусть останутся черной дырой Для неё те два года афганских… Без меня — не рассыпался строй, Без меня — не убавилось братства, Без меня — не прибавилось льгот, Без меня — год за три — и не старше… Жаль вот только, что кто-то умрет Из ребят, в том бою пострадавших, И ещё не родят дочерей, И ещё не посадят деревьев… «Папа, знаешь, а дядя Андрей Мне сказал, что ты просто старлей, И в Афгане убит на Панджшере… Это правда?» — в ответ тишина… Мой ответ не поймать эхолотом… Я бы морду набил идиоту… Эх, Андрей… а ещё старшина… Поскорей бы вернулась жена — Забрала бы у дочери фото…

Афган всё реже снится мне во сне

«Афган всё реже снится мне во сне. Со мною вымрет память, так случится. Тогда напишут «правду о войне» Историк, писарь и подобные им лица. И будет в правде той огромный толк, Одобрит этот толк вся заграница… Прочтет пацан и скажет: «Держат полк Историк, писарь и подобные им лица…» — И складностью солдатскую судьбу Штабисты хладнокровно отрихтуют, Учтут и спрос, и времени табу… А тот, кто помнит правду, ни гугу, — Не веря в правду лубяную… Куплю гвоздик и водки пузырек, Приду к мемориалу поклониться Всем, кто держал взаправду честь и полк — Святым героям, ликам их и лицам… А тем, кто хоть однажды запятнал Свою судьбу крысятиной штабною, Я кол срублю из вечного креста, Что тащат те, кто рядом был со мною, — Имею право, данное войною, — Мне верит Бог, и это неспроста…» — И вот к нему уж тянутся уста Того, кто предал Бога той весною…

Медсестре

Люди одетые — это живые. Эти — нагие — остывшие трупы. В белом — медсестры — бойцы хирургии. Между живых и нагих. Боль — доступна. Время богато паллиативом… Времени не было. Боль — под завязку… Режут одетых. Те, что нагие, Больше не верят в загробную сказку: Их больше нет. Речитативом Гонят из них дух и душу на небо… Тех, что одеты, пилами пилят, — Судьбы крошатся чертям на потребу. Реинкарнация? Нет, хирургия — Адовы муки спасения жизней… Им не завидуют те, что нагие. Мертвым живые завидуют присно. Богу завидуют люди в халатах — Им бы забаву слеплений из глины… В зависти этой не виноваты Эти медсестры военной годины. Люди стреляют, люди калечат, Люди кричат от обиды и боли… Гнетом все это на хрупкие плечи… Нет на земле человечнее доли. Доли больнее нет, чем человечья. Боги простили б, когда б они были, — Только нужна ли нагим эта вечность… Если уже человечность остыла? Время богами паллиативно, Времени мало на жизнь, человече. Помним пещеры, Афины и Фивы… Мир не киты держат, — хрупкие плечи…

Память

Вниз лицом лежит Афганистан. В пыль и дым разметаны дувалы… Память, добиваешь, перестань! От войны во мне и так немало… Сгорбленные ветки у реки, Вены, словно вскрытые арыки… Погаси, рассудку вопреки, — Прошлого всплывающие блики… Стоны так пронзительно тихи, Значит, мой товарищ умирает… Господи, прости ему грехи, Дай ему хотя бы пядь от рая… Память забирается в стихи, И они во тьме ночной сгорают… Вниз лицом лежит Афганистан, Мы идем тропой мемориальной… Лики, имена… Здесь неспроста Звон колоколов и звон медалей… Руки воздевают дерева, — Вера у молящихся святая… Здесь не произносятся слова, Здесь лишь человечность обитает… Слышится дыхание и плач, Доблесть своих лучших поминает… Господи, прощение назначь, Дай им подышать в тени у рая… Память, ты спаситель и палач, Я тобой казнюсь и выживаю…

Илья Плеханов

Плеханов Илья Сергеевич. Поэт, переводчик. Родился в Красноярске в 1977 году. С 2000 года публикуется в различных периодических изданиях: «Бельские просторы», «Литературная Россия», «The New Times», «Русский обозреватель» и др. Автор двух поэтических сборников. Член Союза писателей России. С 2006 года — одним из создателей и главный редактор Альманаха ветеранов последних войн «Искусство Войны» . В качестве военного корреспондента был в различных «горячих точках». Живет и работает в Москве.

Напутствие

Пусть белый бант безумия не расцветёт на бритой голове… Пусть маки ран не пустят корни В твоей широкой зательняшенной груди Пусть в утку неглубокую не соскребут мозги Пусть член не упадёт в ведро с руками И вместо ног не вырастут железные штыри Пусть врач не перепутает яичницу с глазами И пусть недавний школьник в восемнадцать лет Тебя не кинет в цинковый пенал И пусть в мешок из собственной же кожи Не нашпигует и не втиснет тело Небесный Высший Добрый Трибунал… Когда вернёшься, пусть учёная война Налево и направо по цепи не ходит Пусть самым странным словом будет «бакалея» И пусть ночами, в муках, кочубея, Не будешь ты кричать во сне: «стреляй, коли, мочи, огня! воды! патроны мне!» И будешь путаться, произнося: «Афганистам», «Сечня», «Икар», «Бреднам», «Колея» Пусть спирт не будешь прятать ты под коркой хлеба И молча костыли отодвигать на счёте «три» Пусть «лифчик» затаит хоть что-то от жены «Рожок» ты купишь в булочной, грызи! «Зелёнка» пусть лишь будет детским препаратом И пусть не будешь ты солдатом… Всё понял, человек? Рождайся! Давай попробуем? Живи! Открой глаза! Вот свет! Смотри!

Если…

Странно, но я любил тебя той порой Когда ты ходила по полю собирала ромашки Я невидимым ангелом брёл пред тобой В белой русской рубашке Наступал на мины и срывал растяжки Странно, но я любил тебя той порой Когда ты стонала под кем-то и не слышала Как бьются клювами в стёкла птицы Рвутся к теплу в квартире Я долго курил жевал треугольник пиццы И расстреливал спички в тире Если я возвращался и встречался с тобой в переулке Ты тащила меня в ресторан или в парк на прогулку Говорила я стал очень смуглым Говорила мои глаза — это древнее тихое небо Что застыло в куске янтаря Странно, как обычно ты ошибалась Я всегда был младше тебя А когда началась заваруха и в город вошли танки Ты писала: неужели Аллах затеял снова игру в нарды? Мне пришлось рассказать четверть шутки и восьмушку правды В кафе где мы любили сидеть попала бомба Я приходил к воронке Вместо чашки кофе съедал банку солдатской тушёнки Звёздное небо над головой — словно одна на всех братская похоронка Если я возвращался живым из траншей и руин И встречался с тобой на вокзале в Мадриде или Где-нибудь в Сингапуре Ты тащила меня в ресторан, а потом погостить домой У тебя был дом на побережье океан у подножья И чьё-то привычное дыхание каждую ночь У самого у изголовья Говорила я стал очень смуглым Говорила мои глаза — пустая клеть в зоопарке И доставала бутылку «Старки» из какого-то запасника Странно, я вдруг понимал Что никогда не любил тебя…